— Можешь попробовать осторожно согнуть левую руку.

Рука сгибается. Надежда смотрит на неё с улыбкой и шевелит пальцами.

— Я боялась, что будет хуже, — наконец произносит она. — А вторую можно?

Коллега — похоже — заранее угадал её следующее желание и сразу жмёт ввод. И кивает. Остаётся только передать кивок Наде, и она тут же приподнимает правую.

— Виктор, а можете мне принести ниток и спицы?

— Хочешь вязать?

— Очень. Я умею… В смысле — раньше умела.

— Наденька, ты меня сейчас спасла. Я-то думал — что тебе дать для тренировки мелкой моторики.

Остаётся совсем немного. Если она сможет шевелить ногами и удерживать равновесие — это победа. Значит — операция прошла успешно и удалось соединить все нервные окончания. Сможет ли она после этого принять себя — другой вопрос. Но это уже будет работа психолога. Хотя… Сколько бы Андрей Васильевич ни имел за плечами опыта — а с таким ему точно сталкиваться не приходилось.

* * *

Лёжа вязать не очень удобно. И первые ряды пришлось начинать несколько раз. Но это не главное. Главное то, что кожа на руках выглядит как-то неестественно. Хочется надеяться, что это какие-то перчатки для защиты после ожогов, но мысли об искусственной коже не идут из головы. Где-то слышала про такую. Виктор ещё не разрешает трогать себя, но не удержалась — потрогала. Не больно, но живот подозрительно твёрдый. И ноги тоже — хотя и не напрягалась. Чтобы не думать о худшем — сосредоточилась на вязании. Шарфик уж точно пригодится, от старого едва ли что-то осталось. Утром в дверях появляется незнакомый специалист. Их было уже много, этот немного непохож на всех остальных. Присев, он представляется:

— Здравствуйте, Надежда. Я — Андрей Васильевич. Психолог.

— Говорю сразу — ни русалкой, ни Наполеоном себя не считаю.

— Это радует, но я не психиатр, я психолог. Я хочу с Вами поговорить.

— Здорово. А то до сих пор со мной только Виктор по душам беседовал.

— Скажите, Надежда, кем вы хотели стать?

— Ну… Кем только ни хотела. Но точно не хотела кричать "ваш заказ готов".

— Вы уже работали?

— Ага. Не работа, а тоска зелёная. Наверняка на моё место уже кого-нибудь взяли.

— Не жалеете, что потеряли работу?

— Ну хоть такая была. Но думаю — такую найти нетрудно. Лишь бы я была не слишком страшная.

— Я бы — скорее — назвал Вас симпатичной.

— Тогда найду.

— А молодой человек у Вас есть?

— Был. Больше не хочу видеть этого идиота. Потащилась за ним в эту дурацкую развалюху, а из-за его дружка всё и загорелось. Они дали дёру, а я осталась.

— Вы сможете попозже рассказать следователю, что произошло?

— Да хоть сейчас. Пусть немножко посидят за то, что я тут лежу.

— Надя, а каковы ваши отношения с родными?

— Да никак. Мамке в посёлок иногда названивала. Но мы с ней как две кошки. По телефону ещё можем помурлыкать — и то недолго, учить начинает. А на одной кухне больше пары дней не выдерживаем. Обязательно сцепимся.

— Если Ваша жизнь сильно изменится — Вы не будете сильно огорчены?

— Ну только — если к лучшему. Хотя хуже, кажется, уже некуда…

Короткая пауза на раздумье. А к чему он ведёт этот разговор?

— Или есть куда?

— Многое зависит от вас, Надежда. И от Вашего отношения к жизни. Одно могу сказать точно — любая жизнь лучше смерти.

— Так это что? Хуже того, что мне осталось — только смерть?

— Очень многим людям, с которыми мне приходилось встречаться, гораздо хуже, чем Вам. Но они живут. Виктор Михайлович говорил мне, что ещё несколько месяцев назад Ваши шансы остаться в живых были нулевыми. Но медицина движется вперёд.

— Так мне — выходит — повезло?

— Вы счастливица. И ваша воля к жизни невероятна. Только этим можно объяснить то, что мы сейчас с Вами разговариваем, — улыбается психолог.

— Никогда не считала себя везучей. Везучая не попала бы в больницу.

— Считайте, что Ваше невезение сгорело на пожаре.

Ага. Сгорело. Вместе с одеждой и кожей. Рука сама собой тянется к нему.

— Док, признайтесь — что со мной? Что под этими перчатками? Голое мясо?

Он аккуратно берёт за руку.

— Надежда, у Вас прекрасное имя. Не теряйте надежду — и у Вас всё будет хорошо. Настолько хорошо, насколько это возможно. Но прежде, чем задавать следующие вопросы — подумайте над моими словами. Обещаете?

А что делать? Пришлось пообещать.

* * *

Таким Андрея Васильевича видеть ещё не доводилось. Хотя держался он профессионально. А вот когда отошел от двери подальше…

— Виктор Михайлович, я не могу с ней разговаривать. Одно дело — успокаивать однорукого, что ему скоро поставят биопротез, и он сможет хоть на пианино играть, а другое — говорить с мёртвой куклой, которая всё ещё считает себя живой. Я не смог. Извините. Завтра объясните ей всё сами.

Легко сказать. Объясните. А сам отказался. И теперь снова приходится входить в палату с тяжелым сердцем. Но уже ясно — пора сказать Надежде самое главное. И именно сейчас самое время: когда она уже видит улучшения, но наверняка уже заметила, что с ней всё не просто. Ох — не просто. А главное — она сейчас не сможет вскочить и наломать дров. Приходится снова натягивать дежурную улыбку и входить в палату. Как обычно — присаживаться к ней на край кровати и смотреть, как она поправляет отложенное в сторонку вязание.