Однако слуги часто сами подходили ко мне посмотреть, как я печатаю на машинке. Каманте иногда около часу стоял по вечерам, прислонясь к стене, и его глаза, словно темные капельки, бегали в тени ресниц туда-сюда, как будто он старался понять, как работает машинка, чтобы научиться разбирать ее на части и собирать вновь.

Однажды вечером я взглянула на него, поймала серьезный сосредоточенный взгляд, и тут Каманте, помолчав еще минутку, заговорил.

– - Мсабу, -- сказал он, -- вы сами верите, что можете написать книгу? Я ответила, что не знаю.

Чтобы представить себе, как мы разговаривали с Каманте, вообразите себе длинную, многозначительную паузу, будто он долго обдумывает, как бы получше выразить свою мысль. Все туземцы -- настоящие виртуозы в искусстве выдерживать паузы, и это придает беседе некую воздушную перспективу.

Каманте и на этот раз выдержал долгую паузу, потом заявил: -- Я не верю.

Мне было больше не с кем поговорить о моей книге: отложив рукопись, я спросила его, почему же он не верит. И я поняла, что он долго готовился, прежде чем начать разговор. Он стоял, держа за спиной своего союзника -"Одиссею" -- потом положил книгу на стол.

– - Видите ли, мсабу, -- сказал он, -- вот хорошая книга. В ней все скреплено с первой до последней страницы. Подними ее, потряси -- держится. Видно, писал ее умный человек. А то, что вы пишете, -- продолжал он, и в голосе его звучали и укор, и дружеское сочувствие, -- разбросано тут и там. Ктонибудь забудет закрыть дверь -- книга вся разлетается по полу, а вы сердитесь. Не получится у вас хорошая книга.

Я ему объяснила, что в Европе есть люди, которые умеют скреплять все листки очень прочно.

– - А ваша книга будет такая же тяжелая, как эта?
– - спросил Каманте, взвешивая "Одиссею" на ладони.

Увидев, что я не сразу нашлась, что ответить, он отдал мне книгу, чтобы я сама могла прикинуть ее вес.

– - Нет, -- сказала я, -- моя книга будет не такой тяжелой, но ведь ты сам знаешь) что у нас в библиотеке есть книги и полегче.

– - А будет ли она такая же твердая?
– - спросил он. Я сказала, что сделать книгу такой твердой стоит довольно дорого.

Он постоял, помолчал и потом, словно выражая надежду на то, что моя книга все же будет твердой, и словно извиняясь за свои сомнения, подобрал с полу разлетевшиеся страницы рукописи и положил их на стол. Но он не уходил, чего-то ожидая, потом серьезно спросил: -- Мсабу, а что там, в этих книжках? Я не стала ничего объяснять, а просто рассказала ему миф из "Одиссеи" -встречу героя с Полифемом, и как Одиссей, назвав себя "Никто", выколол Полифему глаз и спасся, уцепившись за шерсть под брюхом барана.

Каманте слушал с огромным интересом и сказал, что баран, наверно, был той же породы, что и овцы мистера Лонга, фермера из Элементайты, он видел их на выставке скота в Найроби. Потом стал расспрашивать о Полифеме -- был ли он чернокожим, как люди из племени кикуйю? И когда я ответила -- нет, он спросил, был ли Одиссей из моего племени, а может быть, из моей родни?

– - А как он говорил слово "Никто" на своем языке? Скажите.

– - Он говорил "Аутис", -- объяснила я.
– - На его языке это значит "Я сам".

– - А вы будете писать про то же самое?
– - спросил он меня.

– - Нет, -- ответила я.
– - Каждый человек может писать про все, про что захочет. Я могу написать про тебя.

Каманте уже перестал меня стесняться, но тут снова насупился, окинул себя взглядом и тихо спросил, про что же я буду писать.

– - Может быть, я напишу, как ты болел, как пас овец на равнине, -сказала я.
– - Расскажи, о чем ты тогда думал?

Он отвел глаза, оглядел комнату с пола до потолка, потом сказал уклончиво:

– - Sejui (Не знаю).

– - Тебе было страшно?
– - спросила я. Он помолчал, потом твердо сказал:

– - Да, все мальчики на равнине часто пугаются.

– - А чего ты боялся?
– - спросила я. Каманте помолчал, лицо у него стало сосредоточенное, он глубоко задумался, взгляд словно ушел внутрь. Потом взглянул на меня с кривой усмешкой:

– - Аутиса боялся, -- сказал он.
– - Все ребята на равнине боятся Аутиса.

Через несколько дней я услыхала, как Каманте объяснял другим служившим у меня слугам, что книгу, которую я пишу, в Европе склеят из листков, и что, если не пожалеть денег, книжку можно сделать такой же твердой, как "Одиссея" --и он в доказательство дал им пощупать "Одиссею". Сам он, однако, не верил, что книгу можно сделать такой же синей, как "Одиссея".

У Каманте был своеобразный талант, который очень облегчил ему жизнь у меня в доме. Я уверена, что он мог заплакать, когда хотел.

Когда мне случалось всерьез распекать его, он стоял передо мной навытяжку, глядя мне прямо в глаза с выражением растерянности и глубочайшей печали, которое туземцы умеют мгновенно напускать на себя; затем глаза его переполнялись влагой, и крупные слезы медленно, одна за другой, выкатывались из глаз и текли вниз по щекам. Я прекрасно знала, что это воистину крокодиловы слезы, и