Внутри звездопада
вернуться

Горбунова Алла
Шрифт:

Лесная колыбельная

дрозд клюёт блестящуючёрную крушинувящую гудящуючёрную кручинупахнет сыростью, мышинымзапахом лесным,дрозд дождя клюёт крушинуоблака темныслушай, кошка,где-то в полемышка тебя ждётслушай, мышка,это кошкасквозь кусты идётпосле полымя дневногоморось темнотыдело дождика лесногопотушить цветы

«у каждой иголки сосны…»

у каждой иголки сосныесть своя парадаже после смертиони отпадают вместе(в Аду нет сосны,она не выносит серу,сосна – один из вернейшихпризнаков Рая)сосны – это любовьа ещё есть эротикамилых родинокна руках бересклета

«не знает „до“ и „после“…»

не знает «до» и «после»нерастворимая среди причин и следствийабсурдность Тертуллиана:единожды из рук моих выпала на пол кружкасемь лет прожила я с мужемдесять минут мерила температурупять раз пред глазами моими вставали горыдевять озёр я находила в лесу на дачеединожды тысячекратно ни разуабсурдно неповторимо

«прекрасна коробка с пуговицами и нитками…»

прекрасна коробка с пуговицами и ниткамив ящике наверху серванта —это будет всегда,нет ничего другого,ты хочешь делать одно, другое —это не нужнони для чего другого нет в Боге места:ни для любви и дружбы,ни для труда и молитвы,лишь для прекрасной коробки с пуговицами и ниткамив ящике наверху сервантаодно только дело, одно на века безделье:пуговицы блаженства, нитки блаженства,вдевать нитки блаженства в пуговицы блаженства и снованитки блаженства в пуговицы блаженства

III

Жирный в утреннем свете

Жирный в утреннем свете [1]

(японская песенка)

Я просыпаюсь в утреннем светеЯ просыпаюсь весной в похмельеВ ресентименте и одиночествеЖирный в утреннем светеСвет весны проникает в моё окноЗаливает мою постельЯ просыпаюсь небритый потныйЖирный в утреннем светеЗа окном утренний дождик и пение птицЧто-то благоухает что-то цвететМашины и мокрый асфальт и яЖирный в утреннем светеМоё тело голое на постелиСветлые тени ползут по стенамЯ пью утренний кофе и ем круассанЖирный в утреннем светеКаждую складку моего телаПроницает утренний светПреображенный сияющий яЖирный в утреннем светеС маленьким членом между ногС мягким, уязвимым таким животомС катышками в пупке на простынеЖирный в утреннем светеВот он весь я как на духуНи тени щадящей милосердной лжиБез одежды без воли без любвиЖирный в утреннем светеВ моем похмелье цветет сиреньПоливальная машина дождяВ моем похмелье нет тебя я одинЖирный в утреннем светеПеред лицом нового дня, космической чистотыПеред лицом тщеты и божестваВ моей сперме в моём потуЖирный в утреннем свете

1

Это стихотворение имеет следующую предысторию. Есть песня японского музыканта Kazuki Tomokawa «Fat in the morning light». Эта песня на японском, и я не знаю, о чём там поётся, но, исходя из названия, я позволила себе предположить, каким бы мог быть текст подобной песни, и написала это стихотворение.

Мачеха

когда умираетдобрая мать,дав на прощаниеклубок ниток и куклупоявляетсядругая женщина —чудовище искажённого материнства,она как мать(играет такую же роль)но не обмануть:ты не любишь её,она не любит тебя.на лице её проступают клыки,когти на пальцах,покрытые красным лаком,она пошлёт тебя в лесчтобы ты там осталась,она сама тебя съест«для твоего же блага»,когда умираетдобрая мать —плохи дела, и уже проступаютклыки и когти,только клубок и кукладанные матерью,той, что любила,которую ты любила,помогут тебе,когда из хтонической тьмыродится чудовище —мачеха.

Моей лошади

Джозефу Филиппу Лавуазье

Приснилось, что читаю стихи Аллы Горбуновой, которые называются «Моей лошади Джозефу Филиппу Лавуазье».

В. Шубинский
Я скачу на нейсреди виноградников Лангедока и Божоле,по побережью Аквитании и Гаскони,по холмам Бурбонне, по лесам Ниверне,по плато Пуатье.Мою лошадь зовут Джоз'eф Филипп Лавуазье.Я спешиваюсьи на цветущем холмепью бордо из Буржэ и Блайэ,будто Бриджит Бардо.Я треплю свою лошадь за холку и шепчу,наклонившись к ней:ты прекрасна, словно Софи Марсо и Мишель Мерсье,моя лошадь Джоз'eф Филипп Лавуазье.И мой кавалерна нормандском своём рысакеАнжелике Жюстине Камьехочет угнаться за мной в горах Дофине.Но меня несёт прочьв долгом весеннем снемоя лошадь Джоз'eф Филипп Лавуазье.

Созерцание, в ходе которого человек узнаёт, что утки на колёсиках думают о людях

метки в травена дне озерана зеркальном исподелевого глазасамо зеркало —оборотноенаполовину зарыто в песокосыпающийся крепостямипосле градав зеркале, предназначенномдля ловли солнечных зайчиков,свет рассыпаетсярадугойвырублены стволы на болотеу Чёртова озера,пни, и пушица цветётсреди пней, на песке тает град,распадается городи храмы его из песчаника и огня,зеркало под водой удвоилось,как очки старика-пескаря в пескена тумбочке у телевизора под водой,отражаются сосныв каждой линзе,выпуклые,вот —пролетела ворона,ей хорошо лететьнад болотом пушицы и пней,над чёрной водой,быть стариком, в огороде копаться, сажать лук-порейи укроп, но порой —превращаться в ворону, летать средь лесов и полей,видеть всё глазом вороньим,слегка поворачивать головой,а потом снова быть стариком,снова есть свой хлеб,пенсию ждать, ругать молодёжь,вспоминать советскую власть,превращаться снова в ворону и видеть какой-то блеск,поворачивать глазом, хотеть украсть,громко кричать«Кар-р-р»а тем временем утки проплылииз правого глаза в левый под переносицей:мать и детёныши, но самое страшное —на животе у них колёсики,как от маленьких велосипедиков – вместо лапок,на воде от них треугольнички и след, как от самолётиков,иногда утёнок разгоняется и быстро такна своих колёсикахперегоняет маму,видит старика-ворону и кричит: «Караул! Пожар!»,а мама ему: «Заткнись, малый!»,а старик ему:«Кар-р-р»а люди в это время ничего не слышат, не видят,на том берегу озера беседуют о своём человечьем,папа с сыном пускают бумажного змея,а змей всё падает, не взлетает, слабенький ветер,и папа сыну кричит «Разгонись и беги!»,сын бежит, но змей цепляется за сосну,детский плач звучит между сосен,несётся по ветру,а змей такой красный, упал и лежит на песке,и тогда утёнок спрашивает у матери:«что это значит, кря?»и мать ему отвечает:тяжело человеку быть человекомна враждебной ему земле,нашей волшебной земле,и больно ему и трудно, когда красный змей его детствалежит на песке,оттого, что даже в его любви и молитвеесть маета, нолегче ему если он может на исподе левого глазанайти оборотное зеркало, и тогда он видитто, что на самом деле,непостижимое, странное, страшное и прекрасное:город в песке и очки старика-пескаря,ворону-оборотня, уток на колёсиках,и тогда человек быстро-быстро записывает какие-то слова,глаза у него горяти на лице улыбка.

«тени чаек ищут крича…»

тени чаек ищут кричапропавшее сокровище на выгоревшем пескегород на острове, Морская София,провожает старое солнце,каждый вечер рыбы всплывают на поверхность воды,трава становится горькойладан окуривает ядра пушек и чугунные якоряженщины, безумные, как журавлиглядятся в покрытые ряской пруды,в затмение, длящееся над морем, в помутнениехрусталика ока утопшего бога;они ложатся на землю, когда пушки стреляютв полдень, они абсурдны и ветрены,хохочут, взобравшись на старый маякс вершины маяка видно, как солнцеприжигает неровные края ран побережьяв башне смотритель ещё хранитистлевшие карты в проекции меркатора и атласызвёздного небаспускаясь на побережье, он счищает песокво время отлива с лиц утонувших богов,влекомые музыкой, не зависящей от причин, как любовьбезумные женщины с хохотом несутся мимо негов чёрные ольшаники у залива