– Понимаю.

– Ну и дурак, коли понимаешь, – огрызнулся Гейка, слегка успокаиваясь. И то сказать: влетал он по жизни и не в такие ситуевины. Да, отправлять к праотцам гэбистов до сих пор не доводилось. Но того же немецкого диверсанта они с парнями завалили так, что любо-дорого.

– Слышь, убивец! Волыну верни.

Юрка молча протянул пистолет. Убедившись, что еще четыре патрона в загашнике имеются, Гейка окончательно взял себя в руки:

– Да не реви ты как баба. Мочканул и мочканул, чего уж теперь. Пойду гляну. Как оно там у вас… сладилось.

Гейка отсутствовал минут пять. Когда он вернулся в комнату, подсвечивая себе дорогу фонариком, Юркина истерика почти прекратилась.

Фонарик оказался не единственным трофеем: Гейка достал из карманов и вывалил на кровать две банки тушенки, полбуханки хлеба, нечто упакованное в газетный кулек и пачку махорки. Как бы демонстрируя: по-честному делить станем, я ничего не скрысил.

– Юрец, зырь, сколько хавчика!

– Ты что? В его вещах рылся?

– А чего такого? Я ведь только жратву забрал. Ну и фонарик в придачу. А бумаги там всякие, документы, что в вещмешке лежат, так я к ним даже не прикасался. И в карманах евонных не шарился. На фиг надо. А вот харч покойнику все равно ни к чему.

– Покойнику? – ужаснулся Юрка. – Так он точно? Умер?

– Лежит в кровище, не шевелится. Вроде не дышит. А пульс ему щупать и глаза закрывать лично я не подряжался. Коли есть охота, ступай сам и проверяй… Юрец, я так меркую, что теперь, когда у нас жратва имеется, без вариантов из города валить надо. Обоим. Иначе даже наколка со Сталиным на грудях не поможет. Правый висок – пожалуйте бриться.

– А причем здесь Сталин и правый висок?

– Долго объяснять, забудь. В общем, решай: или ты со мной, или делим продукты и разбегаемся. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь.

– Я с тобой, – шмыгнул носом Юрка.

– Не ссы, братан, я тебя из города выведу и на большую землю в лучшем виде доставлю. Гейка Равилов за базар отвечает. Веришь или сомневаешься?

– Верю. Только… А куда потом-то?

– В Москву рванем. У меня там дядька двоюродный обретается.

– Так он же, наверное, на фронте сейчас?

– Ага, пойдет он на фронт, как же. Ищи дурака! – усмехнулся Гейка и с гордостью добавил: – Дядя Халид, он на Дорогомиловке всеми окрестными ворами и жиганами заправляет. В авторитете человек, большую силу имеет… Хочешь в Москву?

– Мне все равно куда, – безразлично отозвался Юрка.

– Тогда завтра ближе к ночи и стартуем. Сутки здесь отсидимся, отогреемся и…

– Не-ет. Я не могу здесь сутки. Рядом с…

– Ты чего, покойников боишься, что ли?

– Я правда не могу. Честное слово.

– И чего теперь? Прикажешь сызнова на улице пережидать?

– Почему на улице? В другой квартире переночуем.

– Ни фига себе! И сколько же у тебя по Питеру всего малин? – Гейка снова стал распихивать продукты по карманам.

– Каких малин?

– Тьфу ты! Я говорю: хата твоя далеко отсюда?

– Возле Волкова кладбища.

– Понятно, два лаптя по карте.

– Зато там дрова есть. Только вчера с работы принес.

– Черт с тобой, пошли. Раз уж ты у нас такой… суеверный. Убивец хрустальных люстр. И чекистов.

– Прекрати, пожалуйста! – страдальчески попросил Юрка.

– Ладно. Пусть будет коротко и ясно – просто «убивец». Да не дрейфь ты, братан! Раз уж до сих пор на твою пальбу не сбежались, значит, считай, пронесло. Хату на ключ закроешь – и вся недолга. На дворе такие морозы стоят, что покойник всяко не завоняет.

Реакция на последнее авторитетное суждение юного жигана последовала незамедлительная: Юрка тотчас согнулся в три погибели и стравил. Хотя казалось бы: с чего? А главное – чем?

Едва за покинувшими квартиру парнями захлопнулась входная дверь, Кудрявцев приподнялся с кровати, с усилием поменяв положение тела, сел, упершись спиной в стену. Скрипя зубами от боли в раненом плече, высвободил левую руку из рукава шинели, густо пропитанного кровью. Сейчас самое главное было приостановить кровотечение. А потому, немного отдышавшись, он сгреб подушку, стянул с нее наволочку и принялся рвать ее на полосы, активно помогая здоровой руке зубами. Смастерив подобие жгута, приступил к перетяжке, предварительно сверившись с часами, – оставлять конечность затянутой более полутора часов нельзя, чревато омертвением.

Покончив со жгутом, не с первой попытки Кудрявцев засунул руку обратно в рукав шинели и, отдохнув пару минут, осторожно встал на пол. Пошатываясь, добрел до распотрошенного, заметно полегчавшего вещмешка, порылся в нем и сердито выдохнул:

– Вот ведь засранцы, все продукты подчистую потырили. Хорошо, документы не взяли, а то бы меня второй раз расстреливать взялись. Хоть это и противоречит уставу… М-да… Вот тебе и мальчик из интеллигентной семьи. Щенок щенком, а брешет по-псиному. Однако молодец парень, далеко пойдет. Если, конечно, не заблудится по дороге.