Наконец, разделить Россию на четыре части, как советует многоумный полковник Хауз, или убрать из нее войска окончательно, и сказать: «Мы сожалеем о русских, но они должны выяснить кто победит, борясь между собой» — ?

После нацарапанных на британской земле букв «Z», английские миротворцы из России возвратились; глядя на них, понемногу сворачивали присутствие и все прочие. Так что громогласный шутник Ллойд-Джордж вполне основательно говорил: «Россия джунгли, там никто не знает, сколь жуткий тигр прошел буквально в нескольких ярдах.»

Эмигранты сколотили «Российское политическое совещание», куда напихали всякой твари по паре. От царского министра иностранных дел Сергея Сазонова до Бориса Савинкова, террориста и устроителя, например, ярославского бунта.

Правда, что о Савинкове Ллойд-Джордж отозвался уважительно: «Его убийства всегда умело организовались и потому имели полный успех» — но такой эффективностью изо всех эмигрантов Савинков чуть ли не единственный мог похвастаться. Прочие в лучшем случае красиво говорили, в худшем даже не могли выпрашивать средства на грамотном английском.

Так что, прочитав состряпанное с их слов сообщение, что-де: «большевики «национализировали женщин» и поместили их в «комиссариаты свободной любви», а церкви в России превращены в бордели», сэр Уинстон резко воспретил публиковать подобную чушь от имени Британского Правительства. Кому зачесалось — пожалуйста, на собственный кошт. Главное, и последствия тоже относите на счет «очевидцев», а то как бы не увидать еще какие-нибудь символы, выбитые на земле Империи шестнадцатидюймовками Корабельщика.

Да и знал сэр Уинстон, что монастыри превращены совсем не в бордели, а в лаборатории и госпитали для безнадежных калек; по-хорошему, после Великой Войны стоило бы учредить подобное и в Англии. Правительство всех безногих не прокормит и не обогреет, вовсе неплохо снять с него заметную часть расходов. Не говоря уж о закрытых исследованиях — коль скоро «молитва Марксу» получилась у большевиков, почему бы ей не получиться у нас? Пускай молятся, например, Кромвелю. Да хоть Ричарду Львиное Сердце — лишь бы давали результат!

Вот в каком, учено говоря, «историческом контексте», на Парижскую конференцию явились многочисленные делегации государств, судорожно выпрямляющихся на обломках Российской Империи. Вот в какой винегрет угодила делегация Приазовской Республики, состоявшая ровно из трех человек: седого пророка Аршинова, молодого адьютанта Сашки Лепетченко с непременной гитарой — и, разумеется, Нестора Махно.

Махно произвел фурор очень просто и, как бы сказать поточнее, обыденно. Всего только и стоило принять приглашение местных, парижских, анархистов. Собрались у кого-то на квартире, там, где улица Патай еще не пересекла Бульвар Массены и не превратилась в обсаженную каштанами авеню Жюль-Кутен. Правду сказать, многих каштанов уже не хватало: за войну их растащили на дрова. На площади Согласия растопырились, уставились в чужое небо трофейные немецкие гаубицы; пушки попроще и поменьше выставили на Елисейских полях, их впечатленные гости смотреть уже не пошли. Там и сям встречались груды щебня: снаряды сверхдальнобойных германских орудий «Колоссаль» все же достигали Парижа. Бомба цеппелина проломила крышу неглубокого тоннеля метро, и сейчас в огороженной дыре, уже обставленной лесами, лебедками, механическими мешалками для раствора, возились рабочие.

Гости остановились перед ограждением, опасливо заглядывая в черный провал.

— А помнишь, Батько, сказывал Корабельщик, будто в Москве такую же подземную чугунку делать станут? — адъютант Сашко Лепетченко полез было чесать «потылицу», но застеснялся насквозь крестьянского жеста.

Махно кивнул:

— И в Екатеринославе тоже можно. Говорил, имеет смысл там тратиться, где населения более полумиллиона. Так-то простой трамвай дешевле.

— А площадь Согласия называется в честь военного союза?

— Просто в честь Согласия, — ответил образованный Аршинов. — Хотя, вообще ты прав, Сашко. Союз Англии, Франции и Северо-Американских штатов так и называется по-французски: «Антанте Кордиаль», Сердечное Согласие.

— Ну, пошли на станцию, — пригласил сопровождающий. — Париж большой город, нам сейчас на другой конец ехать, чуть ли не до самого Иври.

— А что там, на другом берегу, чернеет? Неужели от взрыва? Видел я такое под Каневым, где Слащева на ночевке морскими пушками накрыло. Точно так земля вывалена.

Сопровождающий поморщился:

— Был розарий, много сортов. Сады Тюильри, последний образец парковой архитектуры. Тоже снаряд попал… Едемте, камрады, вон уже ажан косится нехорошим глазом. Вы-то делегаты на конференцию, а я-то в розыске.

Парижскую полицию девятнадцатого года злить не стоило. К мирной конференции съехалась половина Европы. Помимо порядка на всевозможных митингах, демонстрациях, пресс-конференциях, помимо сбережения драгоценных тел высоких гостей, полиция отчаянно вычерпывала чертову прорву набившихся в Париж карманников, карточных шулеров, сутенеров, почтово-телеграфных мошенников, гадателей на картах, костях и священных книгах, жонглеров и жиголо, уличных пророков и кликуш… Словом, парижские ажаны и без Махно нисколько не скучали.