— Вот что мы в городке через ограду видели!

— А ты, Мишка, говорил…

— И что, я же прав оказался!

— А давай про трубу спросим?

— Сейчас он вниз пойдет…

Словно бы услышав детишек, Василий уверенно притер планер к белому кресту разметки на песчаной площадке.

— Контроль?

— На месте, — просопел смотритель, вглядываясь в бочку, пока его товарищи крепили планер.

Тогда только Василий вылез из кабины.

— Я прикажу, чтобы на каждое воскресенье здесь был кто-то из авиаполка, инструктором во второе кресло. Пользуйтесь, товарищи, возможностью. По правилам, если достаточно накидаете рубликов, парашютную вышку построят.

Мужчины загомонили. Вышка — это три прыжка. Три прыжка — это бронзовый значок. Ну там еще бег-стрельба, да не уральца же напугать стрельбой. А «ворошиловский стрелок» уже в армию не рядовым идет, «чесночину» звеньевого с ходу на петлицы получает. Вернуться может со старшинской «пилой», а захочет — и в школу командиров такому проще.

— Товарищ военлет, а про трубу пускай расскажут!

— Мы рассказывали, — обиженно пробасил смотритель. — Что же вы книги не читаете?

— А нам все равно непонятно! Пусть летчик покажет!

— Товарищи, но тут машину пускать надо. По случаю такого дня, людей-то я пущу бесплатно, а топливо выкупать надо. По рублику извольте положить!

Сейчас же в ящик перед привычным бетонным домиком полетело серебро. В домике засопел паровой котел, выглянул успевший вымазаться смотритель:

— Товарищи, полчаса погуляйте до подъема паров!

Коллеги смотрителя уже снимали замок на двери большого круглого здания, куда с крыши бетонного домика вел огороженный мостик. Выше мостика здание представляло собой корзину с решетчатым дном и решетчатыми же стенами. Корзина покоилась на низкой широкой шайбе-цистерне, в которой теперь уже что-то загадочно лязгнуло и провернулось.

— Да, — Семен почесал затылок. — Учили вас там.

Василий кивнул:

— Учили. Тренажер, планер, легкий самолет. Пилотская практика на почтовых рейсах, «триста и одна ночь». Теория в Москве, в институте Жуковского. Слепые полеты, грозовые полеты. Затем уже специализация. Истребитель там, бомбардировщик, штурмовик, морской пилот. Ну да кино «Челюскинцы» все же смотрели?

— Его тут раз пятьдесят прокрутили, лента под конец рвалась уже трижды за сеанс, — ухмыльнулся Федька.

— Да вы же, мальчишки, механику платили, чтобы темно было! — хихикнула Катька. — Чтобы приставать!

— Ай не понравилось? — печально пробасил кто-то в толпе, и люди рассмеялись, делая кассу теперь лоточникам.

— А что тут, в корзине?

— Вот сейчас пойду, костюм надену, и все покажу. — Василий отошел в тот самый домик, откуда уже доносилось привычное посапывание паровой машины. Спустя минут пять, пилот вылез прямо на крышу домика в люк, но узнали его только по лицу да по командирскому голосу:

— Итак, товарищи!

— Ух ты, одет как чудно!

— Мышь летучая!

— Не, белка-летяга это, как живая.

— А что, прямо с крыши взлетать будет? Без планера?

Резкий свисток постового установил тишину, и тогда все услышали, как гудит в основании-шайбе большой механизм. Над прутьями громадной корзины вытянулись узкие желтые ленты, и люди снова проследили взглядами плещущие вертикально вымпелы.

— Понял! — Федька ударил кулаком в лавку. — Его воздухом поднимет. Вентилятор там, как у нас на заводе!

Гомон потонул в реве заработавшей машины. Василий не расходуя пар зазря, вошел в корзину и уже оттуда крикнул-рявкнул, пересилив гул:

— Парашютистов тренируем! В свободном полете!

Толкнулся и лег на воздух, раскинув костюм-летягу.

— Глядите, это просто! Учителя не надо!

Перевернулся, кувыркнулся, изогнулся змеем:

— Любой сможет! Лучше водки!

— Брешешь! Побожись!

— Энгельсом клянусь!

Рассмеялись: хорошая шутка, да что же может быть лучше водки?

— Вишь ты… Хитро как.

— Вань, а в газетах пропечатано, если в каком городе «авиатор» сто тысяч рублей соберет, и в такой парк еще «танкиста» привезут. Что там?

— Откуда же знать… Наверное, не хуже!

— А правду говорят, что наши сами придумали? Читал, инженер Гроховский.

— Мало ли, что там говорят. Я так думаю, завезли от немцев. Или от французов!

От французов распространялись на весь мир не только портновские да ювелирные моды. Третья республика имела вполне современную, мощную и хорошо снабженную армию со славной, героической историей. Во времена Наполеона — по меркам летописей, буквально вчера — во всем французском обществе царило такое уважение и восхищение военными, пускай даже не родовитыми, а выслужившимися из адвокатишек в короли, как Бернадотт — что вся Франция представляла как бы ожившее рыцарское государство времен Филиппа Августа и Ричарда Львиное Сердце. Все для армии, все для победы! Неудивительно, что именно во Франции Жан Колен заметил: «Войны прошлого отличаются от современных войн, как простая песня отличается от оркестровой пьесы — и то, и другое требует таланта, но во втором случае к нему надо прибавить систематические знания». Республиканец Жюль Фавр отозвался скептически: «Вы, стало быть, хотите превратить Францию в казарму?»