На этом Сталин уже не выдержал, засмеялся. Так ведь во сне можно:

— Сказка!

— Советский Союз был сказкой еще двадцать лет назад. Обычнейшей такой крестьянской сказкой, страной «Беловодье», где «никаких податей, земли сколько вспашешь, и вечно писаться всем казаками», как в «прелестных письмах» Емелька Пугачев агитировал. Вы собственными руками это воплотили, а теперь удивляетесь, что у потомков мечта шагнула чуточку дальше?

Корабельщик поднял правую руку и прочитал на грузинском:

И Сталин вздрогнул сильнее, чем проклятый корабль от удара волны! И ответил на грузинском — уж собственное-то стихотворение, не опубликованное на русском, он узнал:

Очередной вал разбился серыми крыльями, тонкими, просвеченными к самому верху, и тут уже корпус основательно всколыхнулся, пол ударил в пятки, и все это в жуткой, сказочной тишине, делающей бурю за стеклом почти нереальной. Сколько тысяч тонн водоизмещение линкора?

Сколько бы ни было, внезапно понял Сталин. Воды в океане все равно неизмеримо больше, и потому даже такая громадина при должной мощности «выходит на глиссирование», как это называют бесшабашные молодые лейтенанты с торпедных катеров. Для океана даже такая масса — пыль, ничто, соринка в глазу мироздания. Моргнет Нептун — и нету ничего, как приснилось.

— Где звуки? Это что, все сон?

— Если бы… — Корабельщик не сделал никакого движения, ни кнопки не нажал, ни рычага не двинул, да и не было в рубке ничего подобного. Просто сейчас же отовсюду заревел ветер, замолотили по броне сорванные верхушки волн, а треск и рокот сопровождал теперь каждую вспышку молнии: пушистой, разлохмаченной, плохо видной в облаках брызг и тумана. Линкор проломил верхушку очередной волны, теперь уже с величественным грохотом и ревом; как у него винты из воды не выходят? Есть ли у него вообще винты?

Корабельщик, понятное дело, при ударах волны не шатался. Он же принадлежность корабля, все равно, что крепко застопоренная орудийная башня.

— … И потом, если мечту чересчур конкретизировать, она породит фанатиков, адептов единственно верного пути. Мечта как смерть, каждому своя.

Переждав еще волну, две молнии и просто минуту бури, Сталин выдохнул:

— Если вы не наврали в том фильме, то Союз уже в ваше время стал сказкой. Отчего и пропал.

Выкатился еще вал. Набравший скорость Алый Линкор, казалось, прыгал по верхушкам, и теперь уже волны разбивались внизу, разваливаясь мерцающим багровым лезвием силового поля, не выкатываясь на полубак.

— Ну и зачем бы мне врать?

А ведь в самом-то деле, зачем? Будет в мире сказкой больше, нереальностью больше.

Но разве обычный человек может представить себе, что через пять лет произойдет в его мире с политикой? С медициной? Наукой? Да хотя бы с личной жизнью!

Как же тогда судить о правде и лжи? Какой тогда практический смысл отличать мечту от сказки? Когда говорят пушки, мечта и сказка молчат!

— Зачем? — Сталин хмыкнул. — Для себя это. Ну и для нас тоже.

— Тоже мне, пролетарий нашелся. Буржуй он, патентованный!

— Цыц, Гриша. Гражданин Юркевич Владимир Иванович, из бывших потомственных дворян Тульской губернии. Вы?

— Я и не скрывал, собственно.

— Нам необходимо, чтобы вы подписали вот это обязательство.

— Это что?

— Это присяга Свердлову, председателю Совнаркома. Вы, как человек с принципами…

— Белая кость, гы-гы… Ты че ногой под столом пихаешься?

— Гришка, падла, сказано тебе: молчать! Урою! Вы, как человек с принципами, присягу, я думаю, станете соблюдать.

— Но я не понимаю, к чему это нужно. Я и так соблюдаю все советские законы просто потому, что живу в Союзе.

— Законы… — мелкий, узколицый, тонконосый Гришка подскочил на стуле. — Законы тьфу! Завтра новые напишут. А вы должны на нашу сторону перейти. Жалованье вам дадут какое хотите, вы же вон, кораблестроитель. Ну, а кто не с нами, тот против нас, это сам наркомтяжпром Орджоникидзе когда еще говорил!

— Выйдем, я вам продемонстрирую кое-что…

Вышли тогда из натопленной комнатки, пристроенной под потолком цеха, в гулкое неимоверное пространство, ограниченное железными ребрами, заиндевелыми от выдоха полутысячной смены и нагретых частей кранов, обтянутое накрест связями, сверху накрытое таким же лесом труб и расчалок объемной стержневой плиты покрытия, в котором тысячеваттные зенитные прожектора общего освещения казались огоньками, волчьими глазенками в кустарнике.

Внизу, метрах в двадцати, сверкали лиловые огни электродов. Над ними, метрах уже в десяти, шумно ползали мостовые краны, общаясь пронзительными звонками. Краны переносили куски металла, которые сварщики присоединяли к здоровенной чечевице, имеющей уже очертания корабля.

— Линкор «Советская Республика ЛитБел», третий в серии. — Юркевич кивнул на почти неразличимые в цеховом полумраке фигуры. — Сварка днища. Там у меня щенков нет, каждый мастер. А строят эти люди линкоры для России. Как бы она там ни называлась, и кто бы ни сидел в ней на троне. Раз уж вы говорите, что законы можно переписать, чем власти лучше? Их тоже можно… Переписать.