– Не пойму, чей ты сын - моего дяди или мужа верховной!

У них ведь были одинаковые глаза: длинные, синие, обреченные.

Сверрир виновато улыбнулся, улыбкой напоминая мать. Вот так же он улыбался, глядя на Дару. Лечец несчастный. самое мужское занятие!.. Сверрира в покое не было, зато была мать Лоили. Лоиль вздрогнула. Она стояла в тени высокой створчатой двери, и мать ее видеть не могла. Сидела на краю постели, наклонясь к верховной, профилем к Лоили, и лицо е было хмуро. Верховная утопала в подушках, раскрыв глаза. И тогда Лоиль чуть ли не впервые услышала ее невнятный голос:

– Ис-тар, я прошу тебя...

– Ты не должна говорить так. Твоя жизнь драгоценная для нас.

То ли слишком дрогнули губы, противореча словам, но Лоиль поняла. что мать лжет.

– Ты понимаешь: это агония. Мне легче умереть, чем переносить то, чем вы пытаетесь поддержать мою жизнь.

Лоиль удивилась. Ей казалось до сих пор, что верховная ни о чем не догадывается, они долго и старательно обманывают ее, и им удается их обман. А та все знала?! О Предок! Лоиль поняла. что верховную можно уважать. Маска верховной исказилась:

– Сделай это, Истар! Никому другому я не смогла бы это сказать. Ни Мэю, ни... Гэльду. Им будет... жаль.

– А мне... не будет?

– Ис-тар...

– И вообще, эта девочка...
– Истар указала рукой на откинувшуюся к столбику бледную Дару. Лоиль подумала, что та сейчас упадет без чувств.

– Она... не скажет ничего.

Каждое слово давалось верховной с трудом, лоб покрылся испариной. Неимоверным усилием подняла она руку и накрыла ладонью запястье Истар. У той стало страшным лицо.

– Я... не могу.

Не могу, не могу! Хотя это так быстро решило бы все. И Гэльд...

Лоиль закричала.

Истар вытащила ее в переднюю. У матери были железные руки, и Лоиль висела в них, как тряпичная кукла, закатив глаза. У стражников были потрясенные лица.

– Ей плохо, - сказала мать.
– Воды. И Христю к верховной, скорее!

Истар подчинились беспрекословно. Лоиль сжимала губы - это было единственное, на что она была способна сейчас - и отчаянно мотала головой. Вода текла по подбородку, по шее, расплескивалась. Истар устала Лоиль держать.

– Помочь?
– спросил участливо стражник.

– Нет, - отвечала Истар резко и поволокла Лоиль за собой почти силой, едва не выворачивая руку - та спотыкалась, готовая рухнуть, не в силах идти. К счастью, идти было недолго. Мать втащила ее в тесный сводчатый покой и бросив на бело-пятнистый мрамор, первым делом заперла дверь. Дверь была двустворчатая, высокая, с тяжелым засовом, Лоиль следила за матерью из-под растрепанных волос и ей делалось страшно - сдвинуть такой засов ей не хватило бы сил. И кричать бесполезно. Истар задернула бронзово-черный занавес и обернулась к дочери. У нее было страшное лицо. Лоиль не могла сопротивляться, Истар за плечо подтащила ее к противоположной стене и снова бросила на колени, и если бы не держала ее, то Лоиль упала бы навзничь; ее одежда была в беспорядке, прическа рассыпалась, волосы душистой спутанной завесой закрыли лицо, но сквозь них Лоиль увидела то, чего никогда не видела прежде и не могла и предположить, что такое существует. Перед ней среди голых каменных столбов висел на цепях блестящий щит с бронзовым жестким ликом, и к нему от бронзовой чаши поднимались языки огня, а в глубине ниши, за щитом, стояла эбеновая женщина, укрытая покрывалами, с золотым обручем у висков. Под ноги женщине была брошена золотая и тонкая сунская ткань. Они были в святилище Предка и Черной Сестры.

Мать разорвала на Лоили сорочку, обнажая груди, и взяла с низкого жертвенника под огнем чашу с молоком и стеклянный нож. Лоиль затрепетала.

– Клянись молчать.

– Не-ет...

Истар за волосы оттянула назад ее голову: так, что глаза Лоили уперлись в зрачки божества.

– Чей знак ты носишь на груди? Клянись.

Губы плохо повиновались Лоили, она едва могла шептать, а когда мать рассекла ей грудь и кровь закапала в молоко - повалилась ничком в холод пола, желая погаснуть. Истар плеснула содержимое чаши в огонь.

Потом занялась дочерью. Смоченной в едкую жидкость губкой обтерла рану, обожгло болью, но кровь унялась. Истар плеснула в круглый бокал без ножки золотого вина и принудила Лоиль выпить, зубы той так сильно стукнули по краю, что раздавили стекло, и острый скол раскровянил рот. Но Лоиль очнулась. Зато Истар мучительная борьба и полученная клятва точно лишили силы, и она стояла обвиснув плечами, опустив черное лицо; бокал, который нельзя было отставить недопитым, вздрагивал в ее руке. Лоиль глядела на мать, презрительно кривя красный рот.

– Взяла меня в сообщницы?

Истар вздрогнула, в глазах мелькнула боль.

– Ты думаешь... я могла бы это сделать? Я люблю ее.

– Больше, чем отца?

– Это несопоставимые вещи.

Ответила сухо и отвернулась к стрельчатому окну с ромбовидными золотыми и коричневыми стеклами. Со спины худая, одетая в черное, с высокой блестящей прической, Истар казалась сестрою Лоили, они были теперь, в этом молчаливом противостоянии, как два клинка, харарский и ясеньский, Лоиль облизала окровавленный рот. Потянула на плечо сорочку.