В предрассветной мгле Воронцов поставил мольберт, надел наушники с любимой музыкой и погрузился в то самое блаженное состояние, которое знал десять лет назад. Крылья шуршали за спиной, взмахивая в такт классике.

Наверное, поэтому он не услышал, как неподалеку от его автомобиля остановился другой — маленькая розовая «божья коровка», из класса «бешенных табуреток», с хитрым тюнингом на капоте. Из нее вышла миниатюрная брюнетка. Ветер развивал ее кудряшки. А на носу у нее сидели очки в изящной оправе. Брюнетка счастливо улыбалась, глядя на взъерошенную шевелюру высокого блондина, в чьи предки чудом затесался эльф. Или фэйри. Блондина, так давно потерянного. Так болезненно оплаканного. Так случайно обретенного. Он снова пришел к ней. Но теперь она — другая. И теперь она его не отпустит.

В утро вылета из Сеула Гена действительно чувствовал себя не очень. Снова оказавшись за закрытой дверью, — причем, снаружи, а не внутри, — он испытал сложное чувство. Пожалуй, существовало слово, которое могло описать всю гамму, но слово это было нецензурное. Впрочем, нецензурных слов на языке у Колчевского крутилось много. Одно нецензурнее другого. Они свивались в многомерные конструкции, характеризуя Мышку, Гену, пари, Влада с Мишелем, что его начали, и ситуацию в целом. И над всем этим сложнозавернутым, забористо-непечатным безобразием, словно вишенка на торте, висело То Самое Слово. И это был не просто Он. Это был Эпический Он.

Колчевский, как человек склонный к анализу, сквозь алкогольные пары соджу, залакированные двойной порцией виски, пытался понять, где он допустил ошибку. Внезапно проснувшееся творческое начало рифмовало слово «везде» с истинной причиной Эпического Того, что рифмовалось со словом «конец». В ней-то Гена и ошибся. А ведь здравый смысл и жизненный опыт в лице Деда Мороза недвусмысленно на это намекали. Тогда что заставило Гену упереться рогом в этом чертовом пари? У крокодилов и рогов-то нет. У козлов, правда, есть. Но эта мысль Колчевскому не нравилась. Единственное, что в этой ситуации ему нравилось, было виски. Осознав своим аналитическим умом, что еще чуть-чуть, и ночевать он останется прямо в баре, лицом в стойку, Гена сделал ручкой бармену и, пошатываясь, направился в номер. Колчевского хватило на то, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, снять галстук и почему-то носки. Во всем остальном он завалился на кровать. Соджи и виски до краев заполнили цистерну быстрого погружения, и Гена ушел в сон, словно под воду.

Во сне — впервые со времени гибели — Гена увидел отца. Они сидели на берегу речки и удили рыбу. Папа курил. Гена не мог понять, почему отец курит. Ведь на подлодке с куревом проблемы. В «курилку» — определенным образом оборудованный отсек, — по словам отца, очередь с утра занимали. А отец отвечал, что зато когда лодка всплывает, накуриться — это как с женщиной. И даже немного лучше. Гена тогда уже представлял, что такое «с женщиной». В общем виде. Но курить он начал раньше. Когда в один момент отца не стало. Гена не мог ему простить то, что он обменял их: его, маму, Пашку, — на море. Неужели оно было отцу дороже, чем он, Генка? Гена старался изо всех сил, чтобы папа им гордился. И тогда. И потом. Словно пытаясь доказать призраку, как тот был не прав.

И теперь папа сидел рядом, курил и удил рыбу. Сидел рядом, но не смотрел на сына. И Гена понимал, что отцу стыдно. Что отец никогда — никогда от слова «совсем» — никогда бы не позволил себе поспорить на женщину. В его вселенной просто не существовало такого понятия. Да, отец оставил семью ради любимой работы, дела, которым гордился. Но всякий раз, уходя в море, он возвращался. Возвращался для того, чтобы отдать себя любимой жене и горячо любимым детям. У Генки никогда не было сомнений в том, что папа его любит. Пока однажды отец не остался там навсегда. Не по своей вине. Из-за трагической случайности. А Гена? Чем Гена может оправдать свой уход из жизни Антохи? Марта — не мама, конечно. Но Тоха-то чем провинился? Разве он виноват, что дедушка отдал свою жизнь морю, а не сыну?..

И тут отец повернул голову к сыну и потрепал его по плечу. Мол, ничего. Прорвемся…

Гена проснулся от непривычного ощущения. В глазах щипало. Он сидел на кровати, а по щекам неумолимо текли слезы. Оплакивая отца. Впервые с его ухода. Оплакивая того далекого, брошенного Генку. Оплакивая преданного сына. Это неправда, что настоящие мужчины не плачут. Плачут. Только тогда, когда этого никто не видит. И если им повезет. Вместе со слезами приходило понимание, что, черт подери, Кира права. Он слишком долго был в автономном плавании. Пора возвращаться.

Это смутное чувство осознания было таким хрупким, что Колчевский не был способен к общению. Он и думать особо не мог. Просто погрузился в это чувство прощания и прощения. Отца, себя, Тохи. В пятницу, вместо того, чтобы поехать на работу, он отправился на кладбище. Все, погибшие в результате того несчастного случая, были захоронены рядом. Над портретами, строчками и цифрами нависал силуэт подлодки. Гена уложил на гранитную плиту гвоздики и молча попросил прощения. За то, что не понимал. За всё, в чем не оправдал надежд. Вдалеке, в часовне, раздался мелодичный перезвон колоколов. И Колчевский посчитал это ответом.

Потом он заехал к матери. И они тихо посидели у фотографии папы. Мама крепко обняла Гену перед уходом, и на душе стало легче. Потом он поехал в магазин и купил там пару крепких удочек. Предлагали еще всякие активаторы клёва и феромоновые приманки. Наверное, так эффективнее. Но в памяти Гены рыбалка осталась честным поединком между рыбой и рыбаком. Он сгонял к матери на дачу и накопал червей. Осталась сущая ерунда. Ведь ерунда?

Колчевский набрался смелости лишь часов в десять вечера. Потом каждые полминуты проверял, не прослушал ли Антон сообщение. А потом еще полчаса ждал его решения. Не в силах ждать дальше, позвонил.