Шрифт:
Вдруг удары прекратились, и один из нападавших наклонился над детективом:
— Хочешь дружеский совет, Конкэннон? Оставь в покое Эйба Миллера и не лезь не в свое дело.
Кто-то схватил его за плечи и как следует потряс.
— Ты слышал?
Конкэннон пошевелил губами. Он был не в силах говорить. Сутенер ухмыльнулся. Один из тех двоих пожал плечами и плюнул на стену «Дней и ночей».
— Он слышал.
— Точно? — сказал другой. — Ты меня слышишь, Конкэннон?
— Да, — проворчал детектив.
— Кто приказал тебе заняться Эйбом Миллером? Конкэннон осторожно набрал в легкие воздух. Угадав его намерения, один из людей в ботинках вытащил «тридцать восьмой» у него из кобуры и забросил подальше.
— Никто, — с трудом проговорил детектив. — Это же проще простого: сейф взорвали нитроглицерином. Вот я и ищу специалиста по нитроглицерину.
— Может быть, это и просто, — сказал один из них. — Очень даже может быть. Знаешь, что тебе нужно делать теперь?
Конкэннон пробормотал что-то невнятное.
— Вот что тебе нужно делать, Конкэннон: ровным счетом ничего. Ты забудешь Эйба Миллера, нитроглицерин и все остальное. Скажешь своему шефу, что дело слишком давнее. — Он сделал паузу, чтобы усилить значение сказанного. — Сделай так, Конкэннон, и нам не придется тебя убивать.
Глава третья
Первое, что Конкэннон услышал потом, был голос сержанта Марвина Боуна.
— Очнитесь, Конкэннон! У меня много дел, и мне некогда щекотать всяких там железнодорожников…
Конкэннон с чувством сильного отвращения вернулся в реальный мир. Голова его раскалывалась. Ему казалось, что у него сломаны все ребра. Он лежал на спине, окруженный любопытствующими зеваками, хотя на Банко-Эллей вид избитого человека давно перестал возбуждать интерес.
Он понял, что его вытащили из узкого прохода между лачугами на освещенное место напротив «Дней и ночей».
— Давно я здесь? Боун пожал плечами:
— Минуты две-три. Я услышал, как вы закопошились, и вытащил вас на свет. Кто это вас так?
— А зачем это вам? Хотите их поблагодарить? Полисмен усмехнулся. Прохожие поняли, что спектакль окончен, и стали нехотя расходиться.
— Вы можете идти? — спросил сержант. Конкэннон что-то проворчал с угрюмым видом: рано или поздно идти все равно придется. Боун помог ему встать сначала на колени, затем в полный рост, но увидев, что он пошатнулся, усадил его на ступени крыльца «Дней и ночей».
— Держите, — сказал Боун едким тоном, протягивая Конкэннону его револьвер. — Он скромненько лежал на той улочке, где я вас нашел. Интересно, зачем вы вообще его носите.
Конкэннон поднял голову. Он повел себя как нельзя глупее и прекрасно это понимал. Но он чувствовал себя слишком плохо, чтобы об этом размышлять.
Последние «зрители» уже разбрелись кто куда; Боун и Конкэннон на время остались одни.
— Сколько их было? — спросил Боун.
— Двое. И еще сутенер со Второй улицы. Он рассказал полисмену все, что помнил. Боун почесал подбородок.
— Вы считаете, что одним из ваших «приятных» собеседников был Эйб Миллер?
Конкэннон подумал.
— Нет. Не знаю почему…
— По-вашему, это те, кто грабил поезд? Этот вопрос Конкэннон уже успел обдумать:
— А зачем бандитам вертеться в такой близости от места преступления, если они могут преспокойно укрыться в надежном месте?
— Я надеялся, что это объясните мне вы.
Конкэннон слабо улыбнулся. Тут он заметил, что кровь течет из его носа на жилет.
— Боун, у меня был трудный вечер. Меня угощали отравленным виски в кафе «Париж». Я целый час трепался с покалеченной проституткой в лачуге на Второй улице, а напоследок получил по башке. Неужели обязательно задавать мне вопросы, на которые я могу ответить?
Полисмен по-волчьи оскалился:
— Ладно, поговорим завтра. Если вы доживете до завтра…
Боун стал удаляться в направлении Бэттл-Роуд. В этот момент по ступеням крыльца сбежала Лили Ольсен, державшая под мышкой Сатану. Она в ужасе посмотрела на Конкэннона:
— Что с тобой?
Конкэннон тяжело вздохнул.
— Это долгая история, Лили, и я пока не в силах ее повторять.
Лили посмотрела на него внимательнее.
— У тебя что, сломан нос?
— Не знаю. Можно у тебя почиститься? Хозяйка заведения без лишних слов подобрала кота и подала другую руку детективу. Посетители бара с деланным безразличием проследили, как он, хромая, бредет вдоль бара и поднимается на второй этаж.