Услышав такой совет, духовенство, в отличие от бояр-вотчинников, недовольно закрутило седыми оклобученными головами. Понимали, что боярин радеет не о Руси и даже не о великом князе, а о своей выгоде. О своем богатстве беспокоится. Митрополит стал хмур, а владыка Вассиан, гневно стукнув посохом о дубовый пол, порывался встать, чтобы дать отповедь Ощере. Однако Геронтий его придержал: «Не пришел час».

Ничто не ускользнуло от внимательных глаз великого князя, но он, словно не замечая недовольства духовенства, продолжил опрос бояр:

— А ты, Григорий Андреевич, что нам скажешь?

Боярин Мамон бочковато возвысился над лавкой.

— Я, как и Ощера, как и все разумные люди, государь, за то, чтобы покинуть Москву и отсидеться в северных краях.

— А почему?

— Не хочется, великий князь и государь наш, напоминать, да приходится, — начал издали лукавый боярин. — В лето 69531 батюшка твой, великий князь Василий Васильевич, не послушал умных людей да ввязался в сечу с ханом Улу-Махметом под Суздалью и был пленен. Мало того, что пленен, но и бит врагами. А нужна ли тебе и нам, великий князь, подобная доля? Мыслю — не нужна!

— Истинно так, — поддержал боярина и князь Федор Иванович Палецкий.

Палецкие — Рюриковичи, но давно лишились собственного удела и теперь пребывали при великом князе. Федор Иванович ныне возглавлял личную охрану государя, потому как никто другой был заинтересован в безопасности Иоанна Васильевича. А где безопаснее всего? Да там, где сама опасность находится от охраняемого лица подалее.

— При этом, — поморщившись, что был перебит на полуслове князем Палецким, продолжил боярин Мамон, — стоит помнить, что у хана Улу-Махмета было три тысячи воинов, а у Ахмата — сто тысяч. Чувствуете разницу?.. К тому же, неровен час, к нему пожалуют литовские да польские войска…

— Ну, это вряд ли, — не согласился великий князь. — Полякам теперь дай бог Подолию спасти да Киев отстоять… Там наш союзник хан Менли-Гирей ратоборствует.

— Полякам, великий государь, может статься, действительно не до нас, — стоял на своем хитрый боярин, — а вот отступникам, Можайским да Шимячичам, владетелям Северской и Черниговской земель, дело, думается, есть. Спят и видят себя на великом московском столе. А у них, у каждого своя дружина. Даже у рыльского наместника, княжича Василия, по слухам, немалая имеется. Вот возьмут да и ударят под дых, — нагонял страху Мамон. — Что тогда?..

— Не ударят, — воспользовавшись паузой, ответил князь Палецкий. — Люди верные донесли, старый Шемякин, Иван Дмитриевич, с дружиной на Подолье. Жив ли вернется или там голову свою непокорную сложит под острыми саблями татарскими — неведомо. А молодой князь Василий наотрез отказался быть на стороне басурман и идти против Руси.

— Откуда ведомо? — метнул на него острый взор великий князь.

— От моих людей — глаз и ушей в чужом стане, — самодовольно ухмыльнулся Федор Иванович.

— Коли так, то хорошо, — уселся поудобней в тронном кресле Иоанн Васильевич. — Есть ли другие мнения?

— Есть. — Встал и оперся на пастырский посох митрополит. — Есть, великий княже…

— Если есть, то молви, — прищурил до узких щелочек очи великий князь.

В этом взгляде таилась угроза. Но митрополит не смутился.

— И молвлю, — рек он, обведя горячим взором собравшихся. — Не гоже великому князю и государю всея Руси прослыть в государстве нашем и за его пределами трусом и бегуном.

Услышав такие обидные слова, резко, как от удара по лицу, дернула главой инокиня Марфа, недовольно зашушукались бояре.

— Да, трусом и бегуном… — не обращая внимания на боярский ропот, повторил митрополит Геронтий. — Ибо как назвать вождя, который бросает свой народ на погибель?

Иоанн Васильевич вновь заерзал задом по сиденью, но не перебил первосвященника. А тот все тем же вдохновенным голосом продолжил:

— Надобно изматывать противника не только сечей, но и терпением. Время должно работать на нас. Ахмату скоро станет голодно и холодно. Его орда и теперь на несколько десятков верст все объела вокруг своего стана. Скоро за конину примутся. Следовательно, многие обезлошадят, станут проявлять недовольство. А там дожди, морозы — и побегут как милые…

— А если не побегут? — перебил владыку великий князь, сдерживая гнев. — Тогда что?..

— Обязательно побегут, — даже и тени сомнения не было в суровом голосе митрополита. — А чтобы это, государь, случилось быстрее, надобно нижегородских ушкуйников с малым войском на судах вниз по Волге послать. Пусть-ка они ударят в самое сердце Орды. Там теперь, надо полагать, войск-то нет… Вот и погуляют наши молодцы так, что шум от этого пира и до хана дойдет. А тут захочет он или не захочет, но будет вынужден повернуть восвояси, оборонять родной кров.