— Как целы? — опешил от такой наглости Василий Иванович.

— Целы, — видя, как вокруг собираются заспанные челядинцы, осмелел хозяин постоялого двора. — Кого угодно спросите — целы. Любой вам скажет, что сколько вчера у вас коней было, столько и нынче имеется. Верно? — обратился он к своим слугам.

— Да! Да! Верно! — согласно закивав кудластыми головами, весенним вороньем загалдели те.

— Они это, — указал трактирщик пальцем на слуг, — и под присягой на королевском суде подтвердят. А ты, пан москаль, не дерись, а то враз стражу кликну — и окажешься в королевском замке. Причем под замком, — хищно ощерился он желтыми, как у старого жеребца, зубами.

— Да я тебя… — побелев от злости, потянулся рыльский князь-наместник дланью за саблей.

— Эй, слуги! — заорал прохвост. — Немедля стражу зовите. Убивают! Грабят!

Кто-то из слуг тут же метнулся на улицу, громко крича что-то по-польски. Другие схватились за колы и невесть откуда взявшиеся оглобли. Рыльские бояре и вои тоже столбами не стояли — потянулись за саблями. Дело грозило нешуточным оборотом.

— Княже, — подскочил Януш Кислинский к Василию Ивановичу, — мы не у себя в Рыльске. Тут иные законы. Нам лучше уйти подобру-поздорову, пока в узилище действительно не посадили.

— Я на тебя, негодяй, найду управу, — пообещал Василий Иванович трактирщику, вгоняя клинок в ножны и направляясь к оседланному коню. — Знай, не сносить тебе головы. Или на виселице висеть, или плахе кланяться… Вот только увижу короля, так и обскажу ему, как в его столице русского князя встречали-привечали. А уж он-то распорядится…

Вскочив на коня, Василий Иванович махнул дланью — остальным следовать за ним.

— Этих, — указал он на Фомшу и Прошку, — забрать с собой. Я позже с ними разберусь. Слуг, коли станут препятствовать, плетьми попотчевать. Да погорячее ожечь!

Рылян долго просить не пришлось. Быстро разобрали уже оседланных коней, в том числе и заводных. Потом взвалили на свободных, награждая тумаками, так и не протрезвевших горе-стражей, и поспешили покинуть негостеприимный постоялый двор. Погони, слава Богу, не оказалось. То ли слуга трактирщика Иосифа был не столь расторопным, что стражников не нашел, то ли вообще не искал, а только делал вид, то ли нашел, да стражники не спешили исполнять свои обязанности. Как бы там ни было, но Василий Иванович и сопровождавшие его люди беспрепятственно покинули городские ворота Кракова.

Когда град оказался за спиной, и кони с рыси перешли на трусцу, рыльские всадники долго плевались, проклиная хитрюгу-трактирщика и весь польско-еврейский люд. Словно забыли, что и у самих всяких хитрецов да татей разбойных на путях-дорогах тоже хватает. Погони из Кракова по-прежнему не было, и это успокаивало. Когда же нерадивцы Фомша и Прошка протрезвели, то с сальными ухмылочками повинились, как приятно провели ночь с полногрудыми польками-служанками. Те-то их и подпоили вином с сонным зельем.

— Прости, княже, бес попутал, — винились хмуро.

— Что ж, сладенькое вы, служивые, уже попробовали, теперь не обессудьте опробовать и кисленькое, — выслушав несвязные оправдания, сказал Василий Иванович и приказал всыпать им плетей. — Заодно и бесам перепадет, чтобы в другой раз не путали христианские души… И стоимость двух коней не забудьте возместить. А помощником вам будет пан Кислинсий, так опрометчиво нашедший разбойничий вертеп для нас.

Тут уж Фомше и Прошке было не до ухмылок, но назначенное количество ударов вынесли стоически. Ни единым стоном не осрамились. Только губы изрядно покусали, пока держали боль в себе.

Хмур был и Януш Кислинский: княжьи кони-то стоили немалых денег. Сразу и не наскребешь… Придется отрабатывать. А это постоянная зависимость от рыльского князя.

Киев — мать городов русских — встретил рыльских всадников колокольным перезвоном и людским гамом. Здесь тоже было немало каменных зданий, особенно светлых Христовых храмов. И первая церковь — Десятинная, и Софийский собор, и церковь Спаса на Берестове, и храм святой Ирины, построенный некогда самим Ярославом Мудрым, и Кирилловская церковь, и храмы Выдубецкого да Печерского монастырей. А еще их колокольни. Но все это было каким-то теплым, близким, родным. Притягивало к себе, манило.

Как ни спешил Василий Иванович Шемячич на прием к королю Казимиру Ягелловичу, который, слава Богу, действительно оказался в Киеве, но пройти мимо Десятинной церкви, Софийского собора и Печерского монастыря не мог. Везде побывал, везде свечки за здравие родителя поставил, везде горячую молитву о даровании помощи в его начинаниях сотворил.

Не прошло и трех дней, как был он принят Казимиром. Король, которому шел пятьдесят пятый год, но который был свеж и крепок, помнил о просьбе князя Ивана Дмитриевича Шемякина не оставить своей милостью сына, ежели случится беда. Поэтому без лишних хлопот и проволочек оставил за ним весь удел: и Новгород Северский с присудом, и Рыльск с окрестными волостями. Узнав о том, как юный рыльский князь лишился двух коней на постоялом дворе, Казимир от души посмеялся: «Не зевай!» Но потом распорядился дать Василию Ивановичу трех коней с полной сбруей в качестве подарка: «Только верно служи». А вот на злотые для выкупа родителя не расщедрился. То ли прижимист был без меры, то ли в казне королевской одни мыши и шуршали…