Бабы и девки, все как одна, в светлых чистых повоях и сарафанах — праздник ведь! Мужики — без шапок и треухов, в зипунишках и сермягах. Бороды у всех вениками, вперед выставлены. Глазищи рыщут по водной глади Сейма. Молодые безусые и безбородые парни несколько позади держатся. Почти все без зипунишек, в одних длиннополых, до колен, рубахах самой разной расцветки и пестроты. Но цену себе тоже знают, ходят гоголем, грудь — вперед, плечи — вразвалку. Меж баб снуют юркие, как стрижи, мальцы; за материнские подолы держатся скромницы-девчушки.

На пристани вместе с народом и священство рыльское: и светлое — служители церквей да храмов, и черное — монашествующая братия. Эти с иконами и хоругвями. Псалмы поют. Народ, кто знает, поддерживают. Особенно усердствуют бабы да девки— любители церковного пения.

Оба князя: и молодой Василий Иванович, и старый Иван Дмитриевич — в окружении дворовых людей на крепостной стене. Отсюда далеко видать Сеймскую гладь, все изгибы и развороты реки. Пара дюжих слуг поддерживает под мышки старого князя, ноги которого то и дело подгибаются. Все никак не оклемается…

День хоть и ясный, солнечный, но все же осенний. Ветерок над замком кружит знатный. За час-другой проберет так, что зуб на зуб не попадет. Поэтому оба одеты тепло и нарядно. Василий — в камзоле и польском кунтуше, отороченном по опушке мехом, и кокетливой собольей шапочке с золотистыми перьями фазана. Полы кунтуша застегнуты под самую шею. На поясе в богатых ножнах сабля. Рядом с ней кинжал в серебряных ножнах — добыча в последней схватке с крымчаками Шах-Ахмата… Просторные штанины темно-синих парчовых порток заправлены в высокие голенища сапог.

На старом князе, зябшем внизу от легкого дуновения ветерка, не говоря о ветродуе над крепостной стеной, меховая шуба до пят и просторный лисий малахай на голове. На ногах, вместо сапог, мягкие валенцы. Ни сабли, ни кинжала на широком шелковом пояса не видать.

Несколько в стороне от них, в окружении боярышень и сенных девок, молодая княгиня Ксения. На ней шубка из золотистой тафты, полы которой опушены мехом куницы. На голове светлый повой из плотной парчи, туго завязанный под округлым подбородком. Поверх повоя золотой обруч, с которого, переплетаясь в замысловатые узоры, на чело свисают нити жемчуга, играющего в лучах солнышка радужным огнем. На левой руке княгини, по примеру знатных польских дам, светлая меховая муфта. В нее можно просунуть и вторую руку, если озябнет.

— Ты бы, сын, к людям спустился да иконку, поклонившись, со всеми вместе встретил… — отведя от речного дола взгляд, обращаясь к Василию, молвил Иван Дмитриевич.

Молвил негромко, скрипучим, словно звук у расщепленной молнией сосны на ветру, голосом. Но сыны боярские и дворяне в свите тут же навострили уши, как сторожевые собаки на шорох мышей в овине.

— Мне и отсюда пока все видится неплохо, — поспешно, не задумываясь, с налетом юношеской легкомысленности отозвался князь Василий, подбоченясь. — Пока не слепой…

— Хоть и зрячий, но слепой, — недовольно проскрипел старый князь, — раз не понимаешь, что должен быть первым среди встречающих икону. Слушайся меня ноги, я бы тотчас поспешил на встречу чудодейственной. А ты, гляжу, рано с гордыней познался. Смотри, как бы каяться не пришлось… как мне ныне за прежнюю гордыню свою.

— Прости, — повинился перед родителем Василий. — Ляпнул, не подумав. Уже прозрел и поспешу с княгиней встречать со всем народом иконку. Может, и ты с нами?.. Слуги отнесут.

— Нет, я уж отсель полюбуюсь… Зачем слуг утруждать да новые грехи плодить. А вы идите. Поспешайте. Я — потом к ней прильну, когда в монастыре будет.

Ни старый князь Иван Дмитриевич, собиравшийся провести остаток дней своих простым монахом в слободском Волынском монастыре, ни сын его, Василий Иванович, даже подумать не могли, как отзовется в поколениях рыльских и курских людей их диалог. Подслушанный ближней свитой, пущенный ею гулять по городам и весям, пересказанный и переиначенный людской молвой и так и этак, сдвинутый на века во времени, он достигнет ушей потомков в следующем виде.

«…Рыльский князь Василий Шемяка, узнав о неоднократных случаях чудотворения, пожелал перенести явленную Икону из часовни в свой город. Его желание было исполнено. Но так как Шемяка не захотел выйти за городские ворота на встречу принесенной иконе, то за свое маловерие был наказан слепотою, от которой исцелился только после усердной молитвы пред чудотворным образом и всенародного раскаяния в своем легкомысленном поступке. В благодарность за исцеление прозревший князь выстроил в Рыльске церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы. В этом храме и была поставлена явленная Икона.