В себя я пришел уже за городом. По-видимому оттого, что на неровной дороге карету начало сильно трясти. Скорость передвижения резко упала. Грохот копыт по мостовой сменился более гулкими ударами о землю. Еще через какое-то время карета совсем замедлилась. После чего в стенке между передним сидением и облучком отворилось крохотное окошко, и в нем показалась озабоченная физиономия кучера.

— Куда править-то, господин офицер? Впереди развилка: на Одеш или на Ойт?

Я вяло качнулся от очередного толчка.

Ни в Одеш, ни тем более в Ойт мне не хотелось. Не успеем. Да и какая разница, где помирать? Впрочем, нет. Разница все-таки есть. Поэтому, собравшись с силами, я приподнял тяжелую, похожую на раскаленную металлическую болванку голову, и хрипло спросил:

— Тут речка поблизости есть?

— Есть. Как же не быть? — удивился возница.

— Какая?

— Дак Истрица, конечно! Других-то рек тут почитай и не водится!

Я уронил голову на мягкий пол и снова закрыл глаза.

— Найди пологий берег. Там сойду.

— Будет сделано, господин, — обрадовался точному указанию кучер, и через миг карета снова ускорилась.

Минут через двадцать тряска усилилась настолько, что мне стало трудно лежать на отчаянно прыгающем полу. Но перебраться на сидение не хватало сил. Да и не думаю я, что смог бы на нем удержаться. Слабость накатывала волнами. Меня то обжигало изнутри, то снова обвевал приятный холодок. Печать как таковая на этом фоне уже не выделялась: у меня и так болело все — кожа, мышцы. Как если бы изнутри меня жадно грызли крохотные огненные термиты, жадно обгладывая раскаленную плоть до самых костей.

Тизар однажды сказал, что смерть от магии императора мне предстоит долгая и мучительная. Причин не верить ему тогда не было, а теперь же я просто знал — его величество придумал отличный способ держать своих людей в повиновении.

Крови, правда, так и не показалось — как бы ни ломало меня изнутри, каким бы диким не был жар, наружу до сих пор не вырвалось ни одного огненного язычка. Все, что разрушала во мне печать, происходило тихо, совершенно незаметно для окружающих. А если и появилось во взгляде кучера мимолетное сочувствие, то он небось и впрямь решил, что я перепил. Поэтому и озадачил его столь странной просьбой, да еще и деньжищи на ветер выкинул преогромные.

Наконец, экипаж в последний раз дернулся и остановился. Спрыгнувший с облучка возница бодро распахнул дверь и возвестил:

— Приехали, господин офицер! Вот она, ваша Истрица!

К тому времени я уже вспомнил про транс и успел кое-как собрать себя в кучку. Поэтому не выполз из кареты безвольной массой, не вывалился на землю мешком дерьма, а, скрипнув зубами, встал, самостоятельно выбрался на улицу и, оказавшись под бескрайним ночным небом, неслышно вздохнул.

А все-таки славное ты, парень, выбрал мне место для смерти. И как же здесь, оказывается, красиво… совсем близко, буквально в двадцати шагах от дороги, размеренно шумит река. На живописном берегу лежит песок. К нему почти вплотную подбирается зеленая травка. Над ней загадочно перемигиваются звезды. Ветра почти нет. Воздух упоительно чист и наполнен потрясающей свежестью. Тихонько шелестит листва на деревьях. Негромко стрекочут невидимые сверчки…

—Благодарю, — ровно сказал я, даже не взглянув на кучера. — Можешь возвращаться.

— Но как же, господин…?

— Свободен, — бросил я совсем другим тоном. После чего неизвестный паренек, бросив на меня на удивление жалостливый взгляд, упорхнул обратно на козлы, с силой хлестнул лошадей, и тяжелая карета умчалась прочь, громыхая колесами.

С трудом дождавшись, когда она скроется из виду, я снова сгорбился, а еще через пару секунд устало опустился на колени.

Блин. Надо уйти с дороги. Но даже такой берег для меня слишком крут. Боюсь, если оступлюсь, то покувыркаюсь вниз сломанной куклой. И, скорее всего, сверну себе шею, которая с каждым сделанным вздохом все с большим трудом удерживала на себе стремительно тяжелеющую голову.

Чувствуя себя не просто обессилевшим, а почти что стеклянным, я со всей возможной осторожностью сел на край обочины и, вытянув ноги, соскользнул по траве вниз. Наклон у берега и впрямь был совсем небольшой. Градусов тридцать максимум. Но мне и этого оказалось достаточно, чтобы испытать массу неприятных ощущений. А оказавшись примерно на середине склона, зацепиться сапогом за какую-то корягу и с досадой признать, что здесь мое путешествие, похоже, и закончится.

Нет, боли не было — чтобы своими ногами покинуть карету, я вошел в транс настолько глубоко, насколько вообще мог себе позволить. Но раздавшийся сдвоенный хруст и вывернувшаяся под неестественным углом голень не оставляли сомнений: мое не подверженное обычной магии тело действительно разрушается. И с каждым мгновением это происходит все быстрее.

Впрочем, может, оно и к лучшему — лежа на склоне, вот так, неподвижным взглядом уставившись перед собой, я все еще мог видеть реку и отражающиеся в темной воде звезды. Правда, минут через десять это удовольствие тоже закончилось, потому что глаза застлала мутная пелена. Но какое-то время призывно горящие точки в созвездии волка я по-прежнему различал. Они были самыми крупными в этом мире. Самыми яркими. И если дать волю воображению, то при большом желании в них и впрямь можно рассмотреть огромную волчицу, снисходительно посматривающую на меня свысока.