Однажды ночью я бродила по Сохо. На улицах было очень людно: должно быть, была суббота. По улицам по двое и по трое гуляли люди, они болтали, заходили в бары. Я рассматривала книги в витринах и думала о своем. Люди кричали друг другу: «Эй, Генри!» – «Привет, Пабло, как дела?» – «Эй, это же Гийом и Мари». – «Как дела, Гертруда? Идешь на вечеринку к Руссо?» – «Видел Эрика? Что с ним? Я слышал, он уехал из города». Темные потоки метались по улице. Мерцающие цветные огни, крупные тени в туманном гуле голосов скользили мимо. Слегка задевали меня. Я чувствовала, как к спине прилипает шерстяной свитер, как по венам бежит кровь; моя голова отяжелела, и сознание наполнили причудливые узоры: круги в квадратах, запутанные структуры, параллелограммы, чашки кофе, предметы мебели, части тела, списки, обрывки фраз… Я увидела Родриго, он быстро исчез за углом. Он ищет немного кокса и сочувствия; его имя – Мик Джаггер. Не меня ты ищешь, детка. Он думает, современная любовь не стоит того, чтобы предаваться ей снова. Думаю, я видела Родриго. Должно быть, мне привиделось. Впрочем, его никогда особенно не волновали мои сраные видения.

Однажды в полночь мое одиночество внезапно нарушил незнакомец…

Тук. Тук. Тук.

– Леди Мирабель?

– Разумеется, – ответила я.

– Надеюсь, я не потревожил вас. Я проходил мимо и заметил, что в вашем окне горит свет, и подумал

Поначалу мне было сложно найти ему место. Он был с востока. Татарин, а может быть, перс. Мы говорили по-французски. Он объяснил, что увидел свет, проходя мимо моего окна. Единственный луч света на мрачной Рю Ферма. До его дома на Рю дю Драгон был неблизкий путь, и он решил зайти на минутку и, если будет уместно, выпить вина, чтобы освежиться перед долгой дорогой. Моя горничная только что принесла вечернее бордо, и я с легкостью угодила незнакомцу, не побеспокоив дремлющих домочадцев. Не успела я опомниться, как совершенно очаровала месье Лепренса. Мои юбки тихо зашелестели, когда мы упали – случайно встретившись, но полюбив, будто по воле рока, – в объятия друг друга.

Часто, гуляя по саду, сидя у окна или занимаясь нескончаемым домашним трудом: моя вышивка, мои письма, мой салон, мои счета, мои друзья, – я вздрагивала, вспоминая об этом любовном эпизоде в моей жизни. Эти воспоминания захватывают меня. Я чувствую его прикосновение. Я оборачиваюсь. Потом я падаю, исчезаю в темном переулке. Я знаю этот переулок, знаю, куда он ведет. И всё же я не могу сдерживаться. Мой ежедневный труд, простые дела, благонравные поступки, все мои повседневные занятия – всё рассыпается в прах. Мои жемчуга – это мыльные пузыри, они летят над крышей, к морю. Я смотрю, как они исчезают за горизонтом, и отпускаю их. Только дети гонятся за такими ускользающими видениями. Но меня не проведешь. Я знаю, что это прозрачная метафора. Я смотрю сквозь нее, вижу бриллиант, сверкающий в ночи. Бриллианты навсегда. Я всегда могу на них положиться, когда то, что я вижу, слышу, чего касаюсь, ослепляет, оглушает меня, лишает чувств. Когда я чувствую его роковое прикосновение, я отпускаю себя. Я возвращаюсь. Я слышу, как ладонь ложится мне на сердце, я слышу стук в дверь. Мне не нужно постоянно очищать, полировать и охранять мое сокровище, мое воспоминание. Мое чувство не подвержено порче и старению, оно вечно. Месье Лепренс – внутри меня. Навсегда. Есть место, где чувства остаются неизменными. Комната. Вечная ассоциация. Целые дни рассыпаются в прах, когда появляется месье Лепренс: а потом мой любовник-фаворит становится одним мгновением, мгновением-мифом. Одно мгновение может стать событием. Мгновение может стать роковым событием. Мгновения достаточно. Я не шучу: больше ничего не нужно. Мое сердце на миг озарилось светом. Всё пылало. Блистательная усыпальница. Звезда. Это всё еще сердце. Сейчас 1975 год, и я не жалею, что умерла за любовь.

Прошли годы, и иногда я всё так же вздрагиваю. Я говорю модные слова, чтобы окутать ими мои живые чувства. Я окутываю себя постоянным стремлением к именам, чтобы называть чувства, как будто это предметы. Образ месье Лепренса символизирует любовь, истину, мудрость, честность и прочее. Память о нем, воспоминания возникают рефлекторно, молниеносно. От этого я вздрагиваю. Спешно перебираю свои вывернутые наизнанку представления о любви и смерти и… «Даже сейчас, в наши дни, в наше время», – говорю я себе. Даже в это время озарений? Я говорю: да, даже здесь остается место для истории любви. Я не нуждаюсь, не хочу нуждаться в идеальной, священной трактовке происходящего. Я всегда иду туда, куда ведут меня эти короткие переулки. Радужные пузыри кружатся в небесах. Я сказала месье Лепренсу: слова – это лишь птицы, которые переносят чувства. Что до меня, то мне не нужно ничего: бриллианты сверкают всегда. На них можно положиться. Это чистая правда: я с радостью устремляюсь вниз, когда открывается дверь люка. Я падаю, раз, ещё раз, бесчисленное множество раз. Это всегда интересно. Этого достаточно. Нет. Мне не жаль, что однажды я умерла за любовь. Теперь мне дан второй шанс, и он обещает больше.

Итак, вот моя история. Я в моей комнате. Долгий срок, который я отбыла здесь, не описать в этой долгой фразе: я сижу, я стою, я слоняюсь от стены к стене, легко переступая с половицы на половицу, изнуряя себя до такой степени, что от меня остается лишь тень, уподобляясь вспышкам света на потолке, на стенах, стараясь слиться с фоном, пытаясь стать безымянной и безликой, надеясь, что останусь навсегда в этой тотальной свободе неопределенности, я – заключенная, я беспробудно сплю. Так проходит семь лет. Долгое наказание. Я запомнила его как время, проведенное в камере одиночного истончения. Я свободна говорить всё, что хочу. Я говорю Родриго: я хочу быть стражем у врат нерешительности. Хочу знать, почему всё так, причину всех вещей. Я подозреваю, он не понимает, к чему я клоню. У него нет времени. Нет времени на долгие, замысловатые разъяснения. Он вздрагивает всем телом, когда я говорю. Похоже, он только и думает, что о сексе. Я считаю его сногсшибательным, я хочу думать о нем как о человеке, лишенном недостатков, я готова встать перед ним на колени. Думаю, меня утомляют мужчины. Я ему покажу. Я тебя помещу в картину, залитую лунным светом. Вот твое место. Ты навечно заключен в рамку романтичной сцены. И я скажу даже больше.

В комнате – два незнакомца. Три незнакомца в комнате. Во сне, который длился семь лет, меня уже две, четыре, шесть; я многократно умножаюсь. Комната наполнена людьми. Я мечусь по комнате, пытаясь понять, почему всё так, стараясь стать причиной всех вещей. Я не верю в числа. Я гонюсь за общим результатом, желая выяснить, как всё складывается в целое. В комнате есть сущности. Неуловимые. Тем не менее они есть. Они столь же реальны, как и числа. Они – мои гости: станционные смотрители, генералы, писатели, художники, бесчисленные военные, редакторы, няньки, потерянные дети, разнообразные животные, долгая вереница живых и мертвых. Вообще-то я не ищу их. Они сами приходят ко мне, как посетители, у которых есть своего рода привилегии. Они приходят, я принимаю их. Когда они сидят, я стою. Когда я говорю, они слушают. Когда они встают, я оборачиваюсь. Когда я смотрю, они пристально смотрят в ответ. А когда с меня всего этого довольно, я выдумываю причину, чтобы гости ушли, я говорю им: «Мое имя – Этуаль, я из Франции, я живу здесь, в Эйфелевой башне, я пуп земли, ха ха я звезда, мир вертится вокруг меня». А когда они уходят, я думаю, неужели я всегда буду одна.

Я думаю: «Может, я слишком много читаю».

Однажды я восклицаю: «Меня окружают дураки и дурацкие идеи! Я хочу лучшего мира!» Я сама создам лучший образ всего. Вот моя идея: я положу Землю на спину гигантскому слону, чтобы он держал ее в пространстве. Слон стоит на черепахе, которая, в свой черед, плывет по морю, заключенному в чашу.

Таков был общий результат одного дня.

На следующий день я сижу с книгой о мифологии Индии. Я читаю: «В индийской мифологии Земля находится на спине гигантского слона, который держит ее в воздухе. Слон стоит на черепахе, которая, в свою очередь, плывет по морю, заключенному в чашу». Это меня огорчило.

Я не люблю, когда придуманное мной написано кем-то другим; я чувствую себя глупо.

На следующий день я сижу, стою, слоняюсь, вздыхаю, стенаю, жалею себя, говорю сама с собой:

«Мир придет ко мне, или я приду к нему?» – сказала она.

«Вам нужно решиться», – сказала она.

Легко ступая, я подхожу к книжному шкафу. Я беру книгу наугад. Я читаю: «Я наблюдаю за ней, – сказал он, – с необъяснимым восторгом, за ее жизнью в башне, оснащенной телефонами, телеграфами, фонографами, беспроводными сетями, передвижными экранами, проекторами, видеомониторами, словарями, расписаниями и свежими новостями. У нее есть всё, что нужно. Она носит египетское кольцо, которое сверкает, когда она говорит. Такой хорошо снаряженной женщине незачем путешествовать. Двадцатый век перевернул историю о Магомете и горе; в наши дни гора приходит к современному Магомету».