Княжеские люди наперебой старались принимать как можно более картинные позы, без нужды хлопали арапниками, горячили коней, усатые то и дело браво покручивали усы, а те, кто был лишен этого мужского украшения, старались щегольнуть какой-нибудь другой ухваткой. Несомненно, до всех до них через посредство Данилы было доведено княжеское строжайшее указание избегать откровенного балагана, так что на всех без исключения лицах читалась преувеличенная азартная серьезность – но вовсе без ужимок не обошлось. Сам Данила с видом величайшей сосредоточенности время от времени подносил к губам витой рожок, начищенный так, что от него отскакивали мириады солнечных зайчиков, и, надувая щеки до предела, с побагровевшей физиономией испускал очередную трель, лишенную внятного смысла.

Собак, разумеется, на сворках было приведено множество – и, как следовало ожидать, это были сплошь не достигшие и года щенки. Никак нельзя было портить добрых, состаенных собак бутафорской охотой. Ну, с точки зрения иностранца, в жизни не видевшего настоящей русской псовой охоты, все выглядело крайне убедительно: картинные псари, чуть ли не сотня собак, пение рожков, блестящее оружие, деловитая суета…

Курьезная все-таки вещь – высокая дипломатия, подумала Ольга, натягивая поводья у парадной лестницы.

Показался князь на чалом жеребце, державшийся столь торжественно и строго, что трудно было бы догадаться о фальши сегодняшней охоты, не знай Ольга всего заранее. Рядом на смирном мерине Воронке (еще Ольга с Татьяной в раннем детстве учились на нем премудростям верховой езды, а следовательно, знатный гость – наездник не из умелых) трусил прусский сановник, на сей раз в простом коричневом фраке, без единой регалии. Сейчас его вытянутая по-лошадиному физиономия вовсе не выглядела желчной и угрюмой, как давеча, – и Ольга не без фривольности подумала, что причиной, надо полагать, ночное общение с княжескими актрисами. Пруссак с откровенным любопытством таращился на скопище людей и собак, всерьез увлеченный русской национальной забавой. А вот среди полдюжины кавалеров его свиты…

А вот среди полудюжины кавалеров его свиты, чинных и подтянутых, Ольга заметила рыжего круглолицего молодого человека в прусском гусарском мундире, который вопреки общему настроению держался что-то очень уж вольно – откровенно ухмылялся во весь рот, озираясь весьма даже критически, с таким видом, словно его распирал смех. Положительно, у него был вид человека, единственного здесь отягощенного знанием некой тайны, которую его так и подмывает по легкости характера огласить всему свету. Случайно встретившись с девушками взглядом, гусар состроил неподражаемую гримасу, из которой стало совершенно ясно: этот немец достаточно разбирается в русской псовой охоте, чтобы с ходу понять, какой балаган перед ним разворачивается. Ну, это уже были не Ольгины заботы…

Тем более что в конце аллеи показалось семейство Челищевых в полном составе: отставной подполковник, тучный и краснолицый, со всегдашним выражением брюзгливого чванства на сытой физиономии, его супруга, костистая дама в фиолетовой амазонке, и, наконец, два добрых молодца в палевых с серебром мундирах Белавинского гусарского полка, Борис и Мишель…

Ни один посторонний наблюдатель, будь он самым проницательным выжигой на свете, глядя на обмен приветствиями двух блестящих гусар с Ольгой и Татьяной, не смог бы заподозрить подтекста. Вежливые поклоны, исполненные светской любезности взгляды, и не более того…

Запело, залилось медными трелями сразу с полдюжины рожков. Торопливо семенивший ливрейный лакей поднес князю на серебряном блюде серебряную же чарку доброй запеканки [5] , князь ее с удовольствием осушил, не дав упасть на землю и капельке, не поморщившись. Со звоном отставив чарку на овальный поднос и дождавшись, когда лакей отбежит, медленно извлек из-за обшлага мундира большой красный фуляр, расправил его, встряхнул – и, подняв платок над головой, крестообразно махнул им в воздухе.

Все моментально пришло в движение. Вслед за князем и его гостем деловито зарысил Данила, щеголявший золотыми позументами, мохнатой черкесской шапкой и шейной медалью на Аннинской ленте, выхлопотанной ему кем-то из знатных гостей. За ними – все остальные. Молодые, не натасканные толком гончие и борзые производили невероятный шум, с лаем и визгом пытаясь опередить друг друга, так что в любую минуту сворки могли перехлестнуться, и у егерей начался жаркий денек…

Охота, растягиваясь длинной кавалькадой, двигалась меж полей и перелесков под неумолчное зудение рожков, совершенно неуместное в настоящем предприятии. Хотя никто и не посвящал Ольгу в детали бутафории, она обладала достаточным охотничьим опытом, чтобы примерно представить, что же произойдет: Данила пожертвует одним из давно разысканных волчьих логовищ, выведет охоту к гнезду (время близится к девяти часам утра, так что серые должны уже там собраться), а дальше, на взгляд несведущего пруссака, все произойдет опять-таки картинно: убегающие волки, спущенные своры, гам вселенский… Волков наверняка пристрелят, чтобы преподнести шкуры важному гостю, одним словом, все пройдет как по маслу…

Ну а что касается их с Татьяной дел, то никто не удивится, если кто-то из участников охоты, оказалось, исчез из виду, отбился, пропал на короткое время…

Ехавшая совсем рядом Татьяна подтолкнула ее локтем. Ольга бросила взгляд в ту сторону – ага, оба гусара, находившиеся уже на значительном отдалении, мелькнули меж деревьями на петлястой боковой тропинке и очень быстро исчезли из виду. Пора…

Девушки придержали лошадей, дождались, когда их минуют последние егеря, свернули на ту же тропинку и пустились вскачь. Вряд ли кто-то заметил их исчезновение.