– Через две недели – большие маневры в Царском Селе, – сказал фон Бок с явным намеком.

– Вот именно, – кивнул камергер. – Слишком удобный случай, чтобы им не воспользоваться. А посему прошу всех сохранять хладнокровие. Друбецким займется граф, так что все, я уверен, кончится благополучно. Нам остается подождать каких-то две недели, – он улыбнулся почти беззаботно. – А потому, друзья мои, можете пока развлекаться и далее… я имею в виду ваши, граф, с Готлибом забавы. Вчера вам, правда, помешали…

Фон Бок зло сказал:

– Узнать бы, кто это путается под ногами…

– А что тут гадать? – безмятежно сказал камергер. – Никаких особенных загадок. Так уж сложилось, что наша очаровательная Олечка случайно оказалась наследницей колдуна из захолустья. Этого отшельника, что торчал на мельнице. Ну вот она и вступилась за названую сестричку… Мне это совершенно точно известно… Нет-нет, – он решительно поднял руку. – Ни один из вас к ней и близко не подойдет, даже не сделает ни малейших попыток… ну, вы понимаете. Это моя добыча, и любого, кто будет путаться под ногами, я накажу незамедлительно. Вам всем понятно? Вот и прекрасно. Или вы против, фон Бок?

Немец торопливо сказал:

– Нет-нет, я о другом… Если она вмешалась, значит, каким то образом могла за нами наблюдать?

– Логично, – кивнул камергер, вдруг помрачнев.

– А где тогда гарантия…

– Гром вас разбей, вы правы! – вскочил камергер. – Никакой гарантии… Казимир, немедленно покличьте…

Ольга поняла, что самое время убираться восвояси. Она отступила к тому месту, где затаилась под дубом, не мешкая поднялась в воздух и понеслась прочь так быстро, как только была способна. В ушах туго посвистывал ветер, стало холодно, освещенное окошко белого домика превратилось в крохотного светлячка далеко внизу.

Потом она начала снижаться, не сбавляя скорости, от холода сводило все тело, ветер выжимал слезы из глаз. Оглянувшись, Ольга увидела некое подобие тускло-огненных летучих мышей, круживших над усадебкой, – но с радостью отметила, что они не собираются бросаться ей вслед. Сердце замирало в сладком ужасе, когда она с невероятной для этого столетия скоростью летела вниз, вниз, вниз, к тому месту, где оставила коня.

По неопытности немного не рассчитала и приземлилась так неуклюже, что не удержалась на ногах и кубарем покатилась по сырой траве. Джафар помог ей подняться на ноги, покачал головой:

– Вовремя убрались, госпожа моя. Убедились теперь, что это за публика?

– Убедилась, – сказала Ольга. – А заодно убедилась, что никак нельзя сидеть сложа руки…

Река была спокойной, как всегда, она сияла мириадами колышущихся серебристых блесток, и мельничное колесо исправно, казалось даже, с некоторой скукой, перемалывало отблески лунного света, превращая их в чистейше-прозрачные радужные снопики. Вот только что-то большое и темное – никак нельзя ошибиться, не чудится – стояло совсем близко к поверхности воды, и от реки вроде бы начинало тянуть холодом…

За плечом пошевелился Джафар. С происхождением этого иноземного создания до сих пор не было полной ясности – то оно определенно из плоти и крови, то ведет себя, как бесплотный клочок тумана, – и никаких особенных звуков не раздавалось, но все равно у Ольги сложилось впечатление, что ее нежданный слуга постукивает зубами от страха. Не ушами она это слышала, а как-то иначе чувствовала.

Не оборачиваясь, сказала без улыбки:

– Как выражались во времена юности князя, умирать – один раз, а потому в штыки…

– Я, представьте себе, госпожа моя, отнюдь не военный, – язвительно отозвался джинн. – И в штыковые атаки ходить не нанимался… по крайней мере пока не будет точного и недвусмысленного приказания.

– Ты что, чувство юмора растерял? Оно у тебя прежде определенно имелось…

– Прелестница… – грустно отозвался Джафар. – Тут можно потерять и кое-что поважнее чувства юмора, вы этого по молодости лет и краткости пребывания в нынешнем своем качестве не понимаете… От этого… от этой… в общем, от того, что под колесом, веет чем-то таким…

– Молчать, – сказала Ольга, опасаясь, что понемножку и сама начнет поддаваться страху. – Помогать будешь, если возможно… – Она вытянула руки перед собой, ладонями вниз и произнесла тихонечко то, что надлежало.

Какое-то время не было никакого результата. Но очень быстро темнота у поверхности воды сгустилась настолько, что лунные блестки на ее фоне стали вовсе уж ослепительно-яркими, а потом начали одна за другой гаснуть, словно их впитывала, проглатывала, растворяла поднимавшаяся над водой густейшая чернота.