– Грех, конечно, такое говорить, – перекрестилась на икону мать, – везучая ты, Анька!

О возращении к Борису и речи не могло быть, как, впрочем, и об артистической карьере, потому что рождение сына, а следом и свалившиеся на Анну после внезапной болезни матери заботы о младших сестрах и большом домашнем хозяйстве меньше всего располагали к продолжению любовной истории…

Анна долго стояла перед витриной, не решаясь войти в ателье: узнает ли он её сегодняшнюю, не похожую на ту девушку, которую свела с ним судьба? Простит ли? Нужна ли им эта запоздалая встреча? Потом сделала глубокий вдох и вошла.

– Извините, я могу увидеть фотографа Бориса? – спросила она у приёмщицы.

– Бориса? – переспросила та и уточнила, – нашего фотографа зовут Анатолий. Может, вы хотели увидеть бывшего заведующего Бориса Игнатьевича?

Анна машинально кивнула.

– Но он умер два года назад: онкология. Прекрасный был человек и мастер от бога. А помер бобылём. Ой, а вы что-то хотели?

– Нет-нет, ничего, – ответила Анна, с трудом удержав рвущееся из груди рыдание. – Очень жаль. Простите, я пойду…

Но уйти, как и двадцать лет назад, сразу не удалось: за порогом вдруг стеной хлынул ливень. И как тогда, порывы ветра сплетали толстые тугие водяные струи, с силой отводя их в сторону, где они на мгновение замирали, кружили, а потом снова возвращались, образуя водную завесу.

– Ух ты, прямо танец дождя! – Анна будто услышала за спиной восхищенный голос Бориса и, чтобы скрыть внезапно набежавшие слёзы, шагнула за порог…

Лёнька Максимов учился на третьем курсе университета, когда умерли дедушка и бабушка по отцовской линии. Но задолго до этого печального события они завещали ему свою двухкомнатную квартиру в панельной многоэтажке, куда он и перебрался из институтского общежития. Напротив этого дома, на противоположной стороне общего двора, стоял обнесенный хиленьким штакетником покосившийся, еще довоенной постройки, деревянный дом с удобствами во дворе, который соседи презрительно называли бомжатником, хотя никаких там бомжей сроду не водилось. Зато там жил странный старик со своей внучкой. Приезжая на каникулы в гости к бабушке, Лёнька не раз видел, как он, худой, на кривых ногах, с торчащими из провала беззубого рта рыжими прокуренными усами, – наверно, острыми и жесткими как проволока, – выходил во двор с мешком за плечами, вскрикивая время от времени ржавым-прержавым голосом:

– Старвещь! Старьё – марьё-ё-о! Старвещь!

Люди из бабушкиного дома выносили и отдавали ему ненужные ношеные одежду и обувь, иногда книги в потрепанных обложках. Что он с этим дальше делал – сдавал ли во вторсырье или, приведя в божеский вид, сбывал на базарной барахолке, – Ленька не знал, да его это и не интересовало. Он дружил с внучкой старьевщика Ленкой.

Её родители, как рассказывала бабушка, сгинули в геологической экспедиции. Их то ли медведь задрал, то ли в какой-то пещере завалило. Всех в доме удивляло, что и без родительского присмотра девочка всегда выглядела ухоженной, по-школьному нарядной – в коричневом или белом фартучке и с большими бантами в косичках. Дети побаивались старика и Ленку сторонились, а Лёнька с ней водился, хотя их за это дразнили во дворе «тили-тили тесто», из-за чего они убегали к бабушке, которая угощала «сиротинку» всякими вкусностями.

К этому лёнькиному переезду дед сбором барахла уже не занимался: целыми днями сидел на лавке возле своего ветхого дома, опершись подбородком на самодельную клюку, и молча наблюдал за происходящим вокруг, хотя ничего такого интересного в их общем дворе не случалось. А Ленка превратилась в красивую рослую девушку, которая каждое утро отправлялась на работу в соседний салон красоты, дразня оглядывающихся на нее мужчин соблазнительной модельной походкой и даря темы для обсуждения бабулям, сидящим на лавочке у подъезда.

– О-о-о, расфуфырилась, пошла! – проходя мимо них, услышал однажды Ленька завистливую, как ему показалось, реплику одной из них. – Ишь, как задницей крутит! Стыдобища!

– Ага, – подхватила другая, – юбчонку короче некуда нацепила и пошла искать себе на одно место приключения!

– Ты смотри, Ленька, – тормознули его старухи, – не поддайся на ее удочку. Такая шалава, не приведи, Господи, вымахала! А была таким миленьким ребенком.

А он уже давно поддался: его тянуло к ней, как магнитом, и по утрам, рискуя опоздать на лекции, ожидал у окна её выход из дома, чтобы как будто случайно столкнуться с ней под аркой, ведущей из их двора на проспект, и по дороге перекинуться парой-тройкой ничего не значащих слов. Ленка или верила в случайность этих встреч, или делала вид, что не замечает их подстроенности, хотя ему казалось, что она тоже его поджидает. Но если прежде, когда она была еще девчонкой, в их отношениях верховодил он, то теперь уже Ленка разговаривала с ним ласково-покровительственно, потому что при этих, как будто нечаянных, встречах он почему-то робел, хотя и пытался вести себя с ней, как минимум, на равных, но это у него плохо получалось…

Их разговоры ни о чём выглядели естественно и безобидно до того дня, когда Ленка вдруг остановилась и прямо спросила его:

– Лень, а Лень, а я тебе нравлюсь?

От неожиданности он растерялся, покраснел и едва смог выдавить из себя односложное «да» и через силу добавить: «Ты очень симпатичная».

– Вот спасибо, – засмеялась она. – Пока не спросишь, сам сказать комплимент девушке не догадаешься. Ты мне тоже очень нравишься. – И убрав улыбку, попросила, – женись на мне, пожалуйста.