Сказав собакам "Чох, чох!", Кэннон остановил их посреди грязной кривой улочки. Недалеко лежал полуразложившийся труп, дети пускали кораблики в помойных лужах. Прихватив свой тощий мешочек, молодой варвар в нерешительности замер. Напротив стояли два заведения: над одним на искусно выполненной вывеске множество рук тянулось к краюхе хлеба и кувшину вина. Для кретинов, умевших читать, было написано "Иди пожри". Напротив вывеска отличалась одним: вместо еды-питья в центре красовалась огромная румяная задница. Подпись была соответствующая. Скривившись, Кэннон вынул из кармана три медяка.

– Вот так всегда, - прогнусил он.
– Приходится выбирать, когда хочется и того и другого. Поубпамо!
– помянул он бога-покровителя нищих и поплелся в харчевню.

Там было еще грязнее: ноги с чавканьем выдирались из толстого слоя сгнивших, перемешанных с вином, землей и кровью объедков. В низком зале со стенами, единственным украшением которых были несколько похабств, выцарапанных каким-то убийцей-интеллигентом, стояли длинные деревянные столы. За ними сидело множество людей: бритые стибрийцы с бегающими глазами, заезжие спекулянты из Чуркистана, стройные, чернявые и горячие уморыши с бледными бескровными рожами, плечистые узколобые громилы из Шема и, наконец, розовощекие жирные местные жители.

Подойдя к стойке из прессованных опилок, Кэннон плюхнулся на колченогий табурет и посмотрел на хозяина. Тот заплыл жиром так, что из складок торчали лишь нос и два мутных глаза с поросячье-белесыми ресницами. Толстяк не мог двигаться - его возили в тележке сыновья, у которых из сала еще выглядывали руки и ноги.

– А ну-ка, накапай мне виски, - дружелюбно прорычал Кэннон.

– Нет, - задушенно просипел хозяин. Волны гнилостного запаха из его рта едва не свалили варвара на пол.

– Почему?

– Здесь пьют только кефир, йогурт, варенец или кумыс. Так решил король Габануй в целях повышения престижа названия королевства.

Вздохнув, Кэннон променял медяк на кусок хлеба и кувшин кефира. Полуобернувшись, он стал считать шлюх, но, сбившись на третьем десятке, бросил. Дверь из сгнившего ясеня раскрылась, впустив уличное зловоние пополам с низеньким старцем. Его плечи были сгорблены, будто в руках он нес две кошелки, наполненные своей жизнью. Он был одет в хламиду, подпоясанную веревкой, а седые волосенки свисали жидкими прядями с макушки и подбородка. Какая-то потаскуха, состоящая из головы, груди и задницы, распахнула рубаху и пихнула старичка в лицо своим выменем. Тот в ужасе отшатнулся. Кто-то кинул в него кожурой от брюквы, кто-то скорлупу яйца, а огромный как платяной шкаф аристократки шемит плюнул прямо на розовую макушку. Провожаемый свистом, смехом и улюлюканьем, старик прошел и сел у стойки рядом с Кэнноном. На секунду кефир ударил в голову молодого варвара, и тот ляпнул:

– Эй ты, здоровый! Надо уважать старость!

Он только-только прикусил язык, ужасаясь сказанному, а шемит уже стоял рядом, и в горле его клокотало. В ярости он поднял кулаки, которые, будучи сложенными, превзошли бы в размерах задницу самой толстой шлюхи. Троммелиец, чуя, что скоро может стать котлетой, понял - надо действовать. Одним движением он передвинул вперед свой барабан и сорвал чехол. В руках появились палочки. Оглушительная, гулкая, рокочущая дробь остановила кулаки на полпути до блестящей макушки Кэннона. Волны ритмической барабанной дроби наполнили харчевню снизу доверху.

Любой дурак знал, что связываться с троммелийцами и их барабанами опасно. Узколобый губастый шемит был как раз дурень, поэтому он, испуганно сморщившись, съежился. Прижав кулаки к щекам, он попятился к двери, снес ее своим задом и исчез. Настроение Кэннона резко сменилось. С победной ухмылкой он ловко покрутил в пальцах палочки и упрятал их в чехол вместе с барабаном. На волне успеха молодой варвар залпом, не поморщившись, допил свой кефир. Харчевня, затихнув на время, вернулась к обыденной жизни. Старик, уже отершийся, прошамкал сиплым от неумеренного употребления варенца голосом:

– Ты великий воин, сынок.

– Какой я тебе сынок?!
– надменно заявил Кэннон, но старик показал ему серебряную монетку:

– Выпьем?

Троммелиец сменил надменность на радость:

– Выпьем, дедушка!

Страдающая одышкой дочь хозяина харчевни принесла им по кувшину кефира. Старик жадно присосался к пойлу, но после трех больших глотков выдохся и сделал перерыв.

– Как звать тебя, троммелиец?

– Кэннон, что значит, что я барабаню громко, как пушка!

– А кто такой Пушка?

– Что, а не кто, кусок старой говядины! Это такая штука, которая издает очень громкие звуки.

– А... А я - Пердолиус, один из самых уважаемых колдунов в Йогуре.

Кэннон громко захихикал. Обиженный старец сделал пас рукой. Из под обкусанных ногтей вылетели голубые искры, немедленно испепелившие бежавшего по стойке толстого таракана.

– Что же ты не сделал так с тем здоровяком, хотевшим пробить твой трухлявый череп плевком?

– Не хотелось связываться, - туманно заявил старец и окунул нос в кувшин.