— Таня с Сергеем ушли из тайги, — сказал Сашка, все-таки начиная с полуправды. Катя почувствовала эту полуправду, и молчание ее было красноречивее вопросов, которых он ожидал.

— Таня не выдержала и ушла от Сережи.

— Чего не выдержала?

Сашка почти бросил чемодан на землю, почти стукнул им об землю, остановился, повернулся к Кате.

— И я не понимаю — чего! Не понимаю! Я видел, как они жили! Она всему научилась, никогда не жаловалась! Они так хорошо относились друг к другу!

— Значит, ты чего-то не знал, Саша! Ты ведь только в гостях у них бывал, так?

Она грустно улыбнулась.

— А при гостях принято держать марку!

— Не понимаю! — крикнул он, схватил чемодан и так рванул с места, что Катя едва догнала его.

— Ты не огорчайся. Чужая беда всегда непонятна!

Сашка опешил. Он ломал голову над тем, как бы не подсечь ее известием, и теперь она его успокаивает! Тут ему впервые открылось, что есть, видимо, много вопросов, в которых она опытнее его и мудрее, и это открытие вовсе не огорчило его, а, напротив, даже успокоило немного, будто кто-то взял у него часть тяжелой ноши с плеч.

Когда подошли к трактору, навстречу к ним двинулся парень в грязном комбинезоне с перепачканными руками и лицом. Приветствуя Сашку, он остановился в двух шагах от них, переводя взгляд с одного на другого. Уже с двух шагов от него пахло водкой, стоял он на ногах твердо, но и сомнения не могло быть в том, что он основательно пьян.

Он шагнул вперед и протянул Сашке свою грязную руку, которую тот пожал охотно и даже радостно. Тут же взглянув на свою ладонь, Сашка вытер ее об единственное, пожалуй, чистое место на комбинезоне своего знакомого. А тот большим вопросом смотрел на Катю.

— Жена моя! — немного торжественно представил Сашка и хлопнул по мазутной руке, щедро протянувшейся к Кате. Она растерялась было, но поняла, что таков стиль взаимоотношений между этими двумя, и назвала свое имя.

— Оболенский! — было в ответ.

Наверно, это нужно было понять как шутку, и Катя улыбнулась.

— Как машина? — спросил Сашка.

— В ажуре! — ответил мазутный князь, все так же глядя на Катю, локтем подтолкнул Сашку: — В гости?

— Жить! — отрубил Сашка и повел его к трактору. Катя успела заметить, что на правой руке Оболенского большой палец срезан наполовину, что зубов у него отсутствует больше половины, что под левым глазом даже сквозь грязь проглядывает след от недавнего синяка. "Если там все такие…" — подумала она, и крохотная иголочка страха чуть кольнула сердце.

Трое мужиков перетаскивали в прицеп какие-то ящики, мешки. На нее внимания не обращали. Подошел Сашка.

— Порядок! Сейчас переложим, что надо взять с собой, и двинем. Они еще через час тронутся, не раньше.

— Кто он такой? — спросила Катя, кивнув на Оболенского, который с важным видом разгуливал около трактора.

— Оболенский-то? Тракторист. Он и поедет.

Катя испуганно ахнула:

— Он же пьяный!

— Пьяный! — Сашка захохотал. — Он-то! Да он еще не начинал пить. Вчерашним дышит. Он только сейчас начнет!

— Как же он трактор поведет?

— Как в цирке! Три года его знаю, ни разу трезвым не видел! А фамилия-то какая!

— Это его фамилия?

И Катя тоже засмеялась, и вместе они хохотали, перегибаясь друг перед другом, поджимая животы, и со стороны это тоже было смешно, потому что трактор глушил голоса, и рабочие, что уже закончили погрузку, глядя на них, тоже хохотали, и Оболенский хохотал просто так, за компанию, ему было весело, его ждала непочатая бутылка «Столичной».

— Когда-нибудь он сломает себе шею! — сказал Сашка, отдышавшись. — Но это еще не скоро! А палец на руке видела? Я тебе потом расскажу, помрешь со смеху!

Было девять часов, когда они тронулись в путь. Уже потеплело, но Сашка не разрешил Кате снять куртку или свитер, объясняя, что идти придется речкой, где всегда прохладно до полудня. Речка звалась Ледянкой, и вышли они на нее сразу, как только скрылись из виду дома деревни.

— Повезло! — сказал Сашка, когда они вышли тропой на каменистый берег. — Дождей давно не было. Вода небольшая. Брод пройдем легко. А после дождей знаешь что здесь творится? С ног как бревном сшибает.

Пытаясь представить себе картину, нарисованную Сашкой одной фразой, Катя и сейчас со страхом думала о том, как им придется брести через ревущие потоки, по валунам, что и над водой и под водой! Не только валуны, мельчайшие камешки видны были на дне, там, конечно, где вода бурлила не слишком и где не было пены. Вперед речка просматривалась не больше чем на пятьдесят метров, там начинался очередной поворот, но и на этих пятидесяти было несколько уступов-порогов, по которым вода прыгала и скакала, сшибаясь в протоках и разветвляясь среди камней на десятки русел, одно стремительнее другого. В некоторых местах около больших валунов поток ходил кругами, набивая на камни желтую пену, которая тоже крутилась, нарастала и взбухала, как дрожжевое тесто, и вдруг уносилась прочь, разбиваясь в пузыри о встречные преграды. Ширина речки была не более тридцати метров. Кое-где дна видно не было. Такие места казались зловещими омутами.

— А как же трактор? — спросила она.

— Ниже есть место, Плита называется. На дне скала. Там широко и мелко. Но большой круг давать надо. Пока трактор туда доползет, мы уже на гриве будем.

Дав Кате вдоволь насмотреться на речку, Сашка предупредил:

— Пойдем, смотри под ноги! По всей тропе камни да корни. Близко от меня не иди, веткой по лицу хлестанет. Устанешь, скажи.

Идти было легко. Стало совсем тепло, хотя прохлада речки все еще ощущалась лицом. Местность вокруг дичала с каждым десятком шагов. По берегу громоздились завалы до блеска обглоданных водой давно погибших деревьев, намывы сучьев, травы, песка то и дело оказывались поперек тропы, но тропа мудро плутала среди всего этого хаоса, нигде не теряясь и нигде не уходя далеко от берега. Часто приходилось перешагивать, а то и переползать через лесины, свалившиеся на тропу.