Заставил замолкнуть.

Заставил забыть.

— Чёртова жизнь! — свистел ветер в ушах.

Стоило увидеть её и всё рухнуло в один миг. Земля ушла из-под ног. Он не верил, что можно вот так, от одного женского взгляда лишиться опоры под ногами.

— Чёртова ведьма! — кусал губы до крови

Нет, ему не показалось, она была рада видеть его. Мгновение и взор потух, стал безжизненным и пустым. Она закрылась от него ледяной стеной отчуждения. И он знает почему.

— Что же ты наделал, осёл! — сердце рвалось из груди.

Почему язык присох к гортани, и ты не сказал ей всего лишь два слова? Твоя гордыня делает тебя несчастным. Ты считал, что твой мир, тщательно возводимый всё это время крепок и незыблем? А он рухнул, погребая под собой уверенность в твоей правоте, бросив неподъёмный каменный крест на твои надежды.

— Чёртова скотская жизнь! — вырвался хриплый стон.

Плеть, взвившись змеёй, безжалостно опустилась на круп коня, ошалело скосившего на хозяина налитый кровью глаз. Ещё! Ещё раз! Пальцы, до боли в суставах сжав рукоять, не чувствовали, как ногти впились в ладонь, пробивая отполированную оружием кожу. Как же тошно считать себя глупцом, разбившим собственное счастье!

Задыхался от нехватки воздуха, от спазмов, стянувших грудь тупой ноющей болью.

В очередной раз стегнул коня. Тот резко остановился, оглушительно заржал и, захрапев, взвился на дыбы, взбивая воздух передними копытами.

Герард выпал из седла, покатился по крутому склону набережной навстречу майской звёздной ночи.

Всё смешалось.

В голове загудело.

Перед глазами полыхнул кровавый вихрь.

Стук сердца, отдавая тупыми толчками в грудную клетку, распирал её.

Раскинув руки, лежал в густой пахучей траве и смотрел в небо. А оно — низкое, бархатное, усеянное мириадами мерцающих звёзд — смотрело в его глаза, полные закипающих слёз. Слух выхватил успокаивающее журчание ручья, бездушный плеск волн близкой реки. Запах рыбы и смолы, дыма и плесени, пеньки и стоячей затхлой воды. Пристань.

Рядом успокаивался его конь, выщипывая короткую молодую сочную траву, всё ещё тяжело дыша, мотая головой, позвякивая сбруей.

Лежал долго. Бездумно.

Пропитанная потом одежда холодила разгорячённое тело.

В прибрежных кустах громко пели соловьи.

Мутный сырой туман, поднимаясь с реки, рассеивался, оседая на листьях каплями дрожащей росы.

Послышался крик петуха, рёв скотины.

Светало.

— Яробор скажет, обязательно скажет, и я уйду. Туда, где нет… Чего нет? Измен? Предательства? Грязи? Этого хватает везде.

Наташа, кутаясь в шаль, стояла у окна и смотрела в предрассветное небо. Болели глаза. В висках покалывало. Запустив пальцы в волосы, помассировала голову. Уснуть так и не удалось. Хельга беспокойно вертелась, норовя подоткнуться под бок подруги, словно в поисках защиты. «Она ведь тоже совсем одна, как и я», — подумалось с горечью. Надо держаться вместе, раз больше не на кого положиться.

Таверна просыпалась. С улицы слышался скрип ворот, стук конских копыт, окрики охранников. Поставщики привезли свежие продукты. Удивительно, но после вчерашнего званого обеда готовых блюд почти не осталось. Наоборот, впопыхах делали горячие бутерброды, отваривали яйца, нарезали салаты и мясное ассорти, доносили кувшины с элем и вином. Выручили куриные шашлыки, замаринованные впрок. Зато сегодня будет спокойно. Постояльцев нет и когда появятся — неизвестно. Был один и тот сбежал. Девушка грустно усмехнулась. Она и здесь умудрилась напортачить. Какой чёрт тянул её за язык говорить Герарду гадости?

— Простите, господин граф… Как, вы сказали, ваше имя? — передразнила себя, кривясь от отвращения. Дура! Если Бог не дал ума, остаётся только умничать.

Был шанс спокойно сесть и поговорить, снять камень с души, узнать, как семья, молодая жена, счастлив ли в браке. Порадоваться за него — как нашёптывала Хельга, — пожелать добра и… отпустить. Она отпустит. Обязательно отпустит. Вот поедут с графиней за малышом и так нужный ей разговор, наконец-то, состоится. А сейчас… Наташа обернулась на стол. Кошель с первой выручкой покоился у «Поваренной книги». Стараясь не шуметь, проигнорировав лежащее рядом огниво и воспользовавшись зажигалкой, зажгла свечу. Посчитала золото и серебро, красиво мерцающее в полумраке. Записав результат, решила позже сравнить с приходом и расходом. Запланированные убытки не пугали. Беспокоило другое. Открыть дело легко, а вот не дать ему обанкротиться — уже искусство.

Холодная вода взбодрила. Бесшумно оделась, причесалась и выскользнула в тёмный коридор. Извлечённый из кармана фонарик, слабо мигнув, потух. Похоже, навсегда.

— Китайский, — вздохнула пфальцграфиня, осторожно спускаясь в холл и выходя на крыльцо, вдыхая полной грудью влажный утренний воздух.

Топились печи. Пахло дымом, хлебом, речной водой и свежевыловленной рыбой. Пахло глиняной черепицей и старым, пропитавшимся дорожной пылью камнем.

Корбл, размахивая руками, указывал возницам, куда направлять лошадей для выгрузки продуктов. Увидев пфальцграфиню, подошёл к ней.