Завойко читал письмо Депуанта, а Усов с виноватым видом стоял посреди канцелярии, чувствуя не себе общие взгляды.

– Удивительное джентльменство!
– промолвил Завойко, протягивая письмо офицерам.
– Прочтите.

– "Господин Губернатор!
– прочел Тироль вслух, расправив листок на ладони.
– Случайностью войны досталось мне русское семейство. Имею честь отослать его к вам обратно. Примите, господин Губернатор, уверение в моем высоком почтении.

Феврие Депуант".

– Какое благородство!

Завойко неодобрительно покосился на Тироля и заметил:

– Расчет, милостивый государь, один расчет.

– Не понимаю, Василий Степанович, - сказал Тироль, - какой уж тут расчет, один убыток!

– Это материя тонкая, до людской психологии относящаяся. Расчет каков? Авось расчувствуемся и черное за белое примем! Совершенно во французском духе...
– Завойко взял письмо из рук Тироля и повернулся к Усову.
– Где матросы?

– На "Форте".

– Живы?

– Одного искалечили, не знаю, выживет ли. Бунтовал...

– Удалой?
– живо спросил Вильчковский.

Усов с тревогой посмотрел в покрасневшее, напряженное лицо полицмейстера, понурил голову и твердо сказал:

– Он.

Глаза Завойко и Изыльметьева встретились, и Василий Степанович почувствовал, что в эту минуту капитан "Авроры" гордится своим матросом. "А ведь явись он теперь, пожалуй, можно бы и помиловать..." - пронеслось в голове Завойко. Он покосился на Тироля, но лицо помощника капитана было непроницаемо.

– Бунтовал?
– Завойко смерил придирчивым взглядом бравую фигуру квартирмейстера.
– А ты что же, глазки делал?

– Как можно-с!
– обиженно ответил Усов и как-то поник, продолжая с хрипотцой: - Мы своего звания не опозорили!

– Ну-ка, похвались!

Усов угрюмо протянул вперед руки - на них ниже кистей багровели полосы.

– Вязали?

– В железа взяли... Узки больно, им наша кость в новинку.

– Как дети?
– спросил все еще строго Завойко.

– А чего им станется...

Казалось, Усов сердится на жену и на детей за то, что их маленькие, штатские жизни так некстати вплелись в дело государственной важности.

– Эх ты, Усач!
– Завойко погрозил пальцем растерянному квартирмейстеру.

– Я ж от всей души. Кабы знали вы...
– он с горечью поник.

– Что, покупали? Сулили золотые горы?
– спросил Завойко.
– Лестно им русского человека купить!

– Ле-естно...

– А не купишь!

– Не купишь, - живо подхватил Усов.
– Уж как просили! В службу звали. Денег обещали, выгод всяких. Мундиры на них кра-а-сивые!..

– Красивее наших?

– Не то чтобы красивше...
– Усов замялся.
– Но хорошие. Особливо офицерские: параду много!

– Чего-чего?

– Параду, блеску много...
– Усов запнулся, замолчал, вспоминая недавнее, и веско заключил: - А против наших людей не устоят. И не мелки, особливо англичане, а крепость не та.

– Жарко там было вчера?
– спросил Изыльметьев.

– Жарко! На "Форте" одних убитых, почитай, десятка два матросов. А английский адмирал третьего дни застрелился...

– Как - застрелился?
– переспросил Изыльметьев.

– Нечаемо... Сказывали - без умыслу.

– Вот так так...
– проговорил Изыльметьев возбужденно.
– Третьего дня? Так, так... А флаг адмиральский не спускают. Значит, сам в нору, а флаг в гору?
– Он схватил Усова за рукав.
– Да точно ли адмирал умер?

– Так точно. Сегодня в Тарье хоронят.

– Вот для чего нынче гребная флотилия в Тарью пошла, - проговорил, усмехаясь, Завойко.
– Ну, этого нам не жалко, милости просим, на сие земли у нас хватит!

Дома Усова ждала Харитина. Она долго изводила его расспросами.

– Отвяжись, девка!
– вспылил вконец издерганный Усов.
– Полынь-трава горькая.

– Совсем побили, говоришь?
– тоскливо повторяла Харитина и заглядывала Усову в глаза.
– А может, выживет, а? Он крепкий... Ничего не говорит?

– Стонет.

– Стонет?!
– глаза девушки налились слезами.
– Стонет... А как же вы?

В эту минуту Харитина ненавидела Усова.

– Что мы?
– озлился он.