Неожиданно Пущин умолк. В коридоре раздались громкие шаги, кашель, сопение. Росманов беспокойно заходил по комнате и остановился в простенке между печью и книжным шкафом.

– Пристав!
– объяснил Максутову Оболенский.
– Дать о себе знать стуком не соглашается: усматривает в этом умаление власти. Предпочитает играть "зорю" носом.

– Войдите!
– зычно крикнул Муравьев-Апостол.
– Господин Чемерзин, милости просим!

Человек за дверью умолк, но не торопился войти.

– Оскорбился, - шепнул Оболенский.
– Оригинал! И "войдите" и "господин Чемерзин" - все это, на его взгляд, преднамеренное утонченное оскорбление. Иногда этот субъект является к Якушкину в школу и сидит часами, не сводит с него собачьих глаз. А городничий, представьте, слывет либералом...

Вошел пристав, ступая на носки, словно в каблуках обнажились гвозди и нельзя было стать на пятки. Странно выглядело это щуплое существо с пребольшим хрящеватым носом. Низкий, иссеченный морщинами лоб, две оловянные пуговки вместо глаз и тонкий, ровный, как надрез, рот - все это для того будто существовало, чтобы оттенить монументальность носа пристава.

Он небрежно поклонился, с таким видом, будто не было ни предупредительного покашливания его за дверью, ни вызывающего приглашения Муравьева-Апостола.

– Мне стало известно, - начал он медленно, скрипучим, сухим голосом, зная по опыту, что горячий Пущин вставит слово, и ему, господину приставу, не придется расходоваться на целую фразу. К тому же он старался сохранять мудрую неопределенность с этими ссыльными, в прошлом капитанами, подполковниками, лейб-гвардейцами.

– Совершенно верно, господин Чемерзин!
– подхватил Пущин.
– К нам пожаловал дорогой гость - лейтенант, князь Дмитрий Петрович Максутов.

Максутов встал и молча поклонился. Оловянные пуговки смотрели недоверчиво. "Видали мы и князей, - говорили они, - и поосанистее твоего. Сегодня князь, а завтра ялуторовский житель, без права переписки, под надзором господина Чемерзина". В полной добродушной фигуре Максутова пристав не заметил ничего похожего на дворянское достоинство, на ту захватывающую дух осанистость, которую Чемерзину доводилось наблюдать у лиц, приезжавших ревизовать городничего.

– Разрешите полюбопытствовать...

Пристав протянул руку ладонью вверх.

– Покажите господину приставу ваши бумаги, - подсказал Муравьев-Апостол, - хотя бы подорожную...

Пока Максутов отыскивал подорожную, пристав обвел взглядом комнату, отметил присутствие Росманова и зачем-то улыбнулся Аннушке. Бумагу рассматривал долго и, возвращая ее, сказал со вздохом сожаления:

– Дали крюку-с, ваше сиятельство! Жаль. Ялуторовск-то в подорожной не значится.

– Разве?
– удивление Максутова прозвучало искренне.

– Упустили-с!
– сочувственно проскрипел пристав.
– Форменная ошибка-с!
– И он нацелил свой нос на Росманова: - Росманов!

Механик вышел из укрытия.

– Что вам угодно-с?

– Проходя мимо вашего двора, я заметил странный предмет, доступный всеобщему обозрению...

– Это ветромер, господин пристав.

– Что-с?
– строго переспросил Чемерзин.

– Ветромер. Прибор для измерения не только направления, но и силы ветра.

– Вот оно что!
– многозначительно протянул пристав.
– Для познания стихий? Не верите в божий промысел?

– Необходимый предмет, - возразил Росманов.
– Полезный для хозяйства, для предупреждения несчастий в пути... Я сохраняю его на время отсутствия господина Якушкина.

– Немецкая выдумка!
– перебил его пристав.
– Ах, Росманов, Росманов!

– Ошибаетесь, любезный, - Муравьев подошел вплотную к Чемерзину. Ветромер оригинальной конструкции господина Росманова. Не всякая голова додумается до такого простого решения, не всякие руки сделают столь тонкую работу.
– Муравьев уставился на нос пристава и сказал, заранее рассчитав эффект своих слов: - Господин городничий поощряет занятия механикой: стенные часы и пружинный термометр, изготовленные господином Росмановым, украшают гостиную городничего, в чем вы могли бы убедиться лично. Со временем они попадут в музеум.

Муравьев угодил в больное место пристава. Самолюбивый Чемерзин не удостаивался чести быть приглашенным в дом городничего, а по служебным нуждам не проникал дальше передней. Он шумно втянул воздух большими ноздрями и, бросив всем присутствующим: "Честь имею!" - вышел из комнаты.

Когда хлопнула наружная дверь, все громко рассмеялись и только Росманов прошептал укоризненно:

– Зачем же, господа? Ведь знаете, что стоит, подслушивает!

– Ну и пусть его подслушивает!
– ответил смеясь Муравьев-Апостол, подошел к двери и, вынув изо рта трубку, замурлыкал какой-то фривольный мотив.