Доктор с опаской посмотрел на капитана. Два дня тому назад Вильчковский заметил, что Изыльметьев болен. Не вышла ли болезнь наружу?

Что это? Пятно на переносице, соединяющее два темных круга у глаз... Неужели кожная язва? Вильчковский подался вперед! Нет! Только тяжелая складка на переносице, тень от нее...

Все это длилось секунду. Изыльметьев поднял воспаленные веки и перехватил пристальный взгляд доктора.

– Что? Нехорош?
– он виновато улыбнулся.

– Напротив. Удивляюсь вашему стоическому характеру.

– Привычка, не более того, - устало сказал капитан.
– Стар конь, а оглобли упасть не дают.

– Трудно?
– участливо спросил доктор.

Изыльметьев кивнул.

– Что сегодня?
– доктору не хотелось уточнять вопрос: "Сколько умерло, сколько новых больных?"

– Плохо. Ночью умерли трое. Квашинцев, Ярцев, Селиванов. Из первой вахты. Восемь человек слегли. Мне бы на ногах удержаться...

Вильчковский ответил уверенно:

– Вы кремень, Иван Николаевич. Вас ничем не прошибешь.

– Вы думаете?

– Уверен. Но спать хоть изредка, а надобно. Сон - великий исцелитель.

– Не спится.

Доктор знает, что капитан спит мало, проводит долгие часы у коек больных матросов, а говорит, что не спится, просто не спится...

Слышно, как океан могучими кулаками тузит деревянные борты, как скрипят тали и мачты. По переборке торопливо сбегают капли, словно боятся, что кто-то заметит их и преградит дорогу.

– Иван Николаевич, - умоляет Вильчковский, - вы бы приказали приносить мне больных на осмотр. Не могу я так... Лучше свяжите - и за борт.

– Ну что вы! Завтра встанете на ноги. Изменить вы все равно ничего не можете.

В тоне Изыльметьева нет упрека. Но доктору кажется, что он в чем-то виноват. Может быть, теперь, когда на "Авроре" умирают матросы, а Вильчковский не в силах им помочь, где-нибудь в провинциальной лечебнице земский лекарь открыл простое и верное средство против цинги. Вильчковский верил в безграничное могущество человеческого разума.

– Который теперь час в Петербурге?

– Вечер, - сказал после паузы Изыльметьев.
– В Петербурге еще восьмое июня.

– Сейчас загораются газовые фонари, люди торопятся в театры, к теплым очагам...
– Доктор помолчал немного и затем заговорил с большой страстью: - Нас не могут ни в чем упрекнуть, Иван Николаевич. Всё, решительно всё против нас, и всему есть граница...

Вильчковский опять попытался подняться и уже спустил было ноги на пол, но капитан остановил его.

– Хорошо, я буду сидеть смирно. Но и молчать не могу.
– Он запустил припухшие пальцы за шейный платок, будто платок душил его.
– Невозможно молчать, видя, что люди гибнут из-за тупости, из-за равнодушия казнокрадов и подлецов! Трудно ли было заменить старые деревянные бочки для пресной воды металлическими цистернами? Сущий пустяк! Однако ж это не сделано или сделано лишь по отчету. Кто-то сунул в карман деньги, назначенные на цистерну, и, не терзаясь совестью, ходит к обедне. А матросы пьют гнилую воду и умирают, чтобы превратиться в бездушную цифирь и украсить собой новый отчет. Доколе же такой порядок будет считаться естественным?

Изыльметьев молчал. В дверь соседней каюты постучали, и чей-то бас позвал "батю" к умирающему матросу.

– Еще один!
– вздохнул доктор.
– Миллионы рублей уходят на пустяки, на дребедень. Побрякушкам, мертвому артикулу, пуговицам отдаем все силы, все деньги, подаренные нам трудом крепостного, а до существенности никому нет дела. Знаете ли вы, Иван Николаевич, что в сорок девятом году, всего пять лет тому назад, около ста тысяч человек умерло в России от цинги?! Сто тысяч мертвецов, обвиняющих нас, просвещенных людей отчизны, в преступном равнодушии, в бездеятельности! А что мы можем? Ничего. Мы слуги слуг, лакеи на запятках у департаментских лицемеров, у российских тартюфов...

– Мы слуги отечества, доктор. А отечество - народ, прежде всего народ.

Доктор посмотрел на Изыльметьева долгим, изучающим взглядом.

– Народу мало того, что мы сознали эту истину. Мы обязаны помочь ему, помочь...
– Он застонал громко, словно находился в каюте один, и, понизив голос, сказал: - Вы меня знаете коротко, Иван Николаевич. Я не бунтовщик, никогда не был замечен. Но говорю вам - республики жажду, всей силой души своей жажду!

Изыльметьев ответил не сразу. Помолчав, он сказал доверительно:

– Напрасно вы думаете, что не замечены. Напрасно. Еще в Англии, когда "Аврора" находилась в Портсмуте, мне стало известно о вашем визите к господину Герцену...

Доктор опешил было, потом выпрямился в кресле и, не сводя напряженного взгляда с Изыльметьева, проговорил:

– Пустое! Об этом и думать-то нечего. Меня попросили свезти Герцену пакет, я и свез, не более того...

Что-то пробежало между капитаном и Вильчковским, какая-то неясная тень, а с нею и знобкий холодок отчуждения. Изыльметьева неприятно кольнула скрытность доктора.