Шрифт:
Не забыл еще старых песен Иван, пел их, широко рукой поманывая. Полина, Василий… и даже Галина не отставала. И материн звенел голосок:
Не пла-ачь, моя дева, не плачь, моя дева.Не-е пла-ачь, моя дева, не верь никому…Спели одну песню, другую. А из кустов, из сада донеслось:
При лужку, лужку, лужку,При широком по-оле.При станишном табунеКонь гулял по во-оле!И дед Архип вышел к стану, принаряженный: в синей рубахе, в фуражке…
– Еш-твою… так завлекательно играете. Не выдержал, пойду, думаю, и я подишканю.
А с другой стороны, от Амочаевых, Гаврила Яковлевич пришел, старый сосед, годок и односум отца, вместе служили.
– Хорошо играете, – похвалил он. – Хоть послухать. Ныне уж разучились.
Поехал казак на чужбину далекуНа добром коне на своем вороном.На время станицу свою он спокинул,Ему не вернуться в родительский дом.Хутор слышал, как гуляют на Колякином обережье, слушал и радовался. Песни над водой разносились широко, по речке и озеру, и лишь в озерных камышах глохли.
Солнце перевалило за полдень. Махора корову подоила, напоив ребятишек парным молоком. Андрюшка заснул на коленях у матери. И, сон его покоя, говорили негромко.
– А может, оставить дом, не продавать? – вздыхала Полина. – Сено приезжать косить, картошку сажать.
– Разве наездишься, – покачала головою мать. – Тут на глазах картошечка, кохаешь ее. А издаля – зарастет бурьяном, колорадский жук пожрет.
– И транспорт, – поддержал ее Василий. – На чем ездить?
– А ты заработай. Мужик. Меньше пропивай, – ответила ему Полина, а потом добавила: – Нет уж, видно, все.
И, подняв голову, стала глядеть на старые вербы, на сад, на родительский дом, крыша которого виднелась вдали, за деревьями.
Андрюше было неловко у матери в ногах, он заворочался, и стали устраивать его поудобнее, на кофтах да платках. И пока с пацаном возились, не заметили, как вышел из сада по тропке человек, подошел к стану и сказал:
– Неплохо устроились.
Подняли на него глаза. Человек был незнакомый, жилистый, коротко стриженный, на пальце крутил ключи, позвякивая.
– Здорово, как говорится, живете.
– Слава богу, – ответила Махора. – И вам также.
– Матерь Махора? – угадал ее пришелец.
И все затревожились. Так, именно так называли мать в давние времена, когда в одном дому для всей детворы были две женщины матерями: Махора и ее золовка Ксеня. Их так и звали: матерь Махора и матерь Ксеня. Но то было давно. Матерь Ксения померла. Забывалось старое. А теперь…
– Привет тебе, матерь, привез издалека, – сказал мужчина. – От Володи. Не забыла? Вот письмо, – протянул он конверт. – И как говорится, бывайте здоровы, живите богато.
Отдав письмо, незнакомец повернулся и пошел по тропе вверх, через сад, к дому, и скоро услышали, как завелась машина и тронулась.
А Махора держала в руках конверт, не зная, что делать с ним.
– Володя? – повторила она. – Какой Володя? – И охнула: – Вовка!
Дочь и сын следом за ней повторили:
– Вовка…
– А може, это он был? – всполошилась мать. – Да нет не он. Разве б не узнали…
– Поди узнай, – сказала Полина. – Через тридцать лет. Когда ты его последний раз видала?
– Ой, да чего же мы человека-то отпустили? Он бы все обсказал.
Махора заторопилась, начала открывать конверт. Руки ее дрожали. Иван помог.
– Я сама, сама…
Глаза плохо видели, но первые строчки разобрала:
«Здорово живешь, матерь моя Махора! Кланяюсь тебе издалека…» И все. И застлало глаза. Махора опустила руки.
От Вовки, от Вовки было письмо, от пропащего, непутевого…
В давние времена, когда жили все вместе, одной семьей, матерью звал ее и Вовка, Ксении, золовки, сын. Пятеро было детей и две матери: матерь Ксеня и матерь Махора.
Махору, видно, Бог спас: с мужем детей подняла, ребята все выросли. А Ксеня… Жили с ней душа к душе, и сейчас, через время, она сердце греет. А Ксене не повезло: мужа с войны не дождалась. Дочку схоронила. А потом Вовка погубился. Уехал в ФЗО и пропал там. С тех пор его на хуторе не видели, лишь знали: в тюрьме сидит.