– Человек становится взрослым, когда перестает предъявлять претензии к своему детству. Так?

– Я это почувствовала, поступив в университет. Но мне до сих пор стыдно за свое поведение в школе. Учителей зря обижала своей вертлявостью на уроках. Я боролась с собой, но не всегда успешно. Что-то наша машина времени упорно уносит нас сегодня назад, в прошлое, – заметила Лена.

– Она застряла в детстве. Мы будто остались в том измерении. Драмы детства…

– Они все равно несут в себе зерно надежды. И мы верим.

– Люди, оберегая себя от стрессов, придумали массу добрых примет и фраз. И хорошо, – усмехнулась Инна. – Воскрешая события тех лет, я не могу понять, почему некоторые из них канули в безвестность, а другие четко отпечатались в мозгу. Как память выбирает то, что для меня существенное, а что нет?

– Помнишь, у Ахматовой? «У памяти хороший вкус». Она отбирает лучшее.

– Вместе с детством ушли из нас безудержность и сиюминутная значительность каждого дня. И я должна признать, что…

Инна на полуслове остановила себя. И вдруг сказала странно тихим, с легкой дрожью голосом:

– Знаешь, я отца перед самой его смертью в церкви встретила. Наверное, почувствовал, что наступает время уходить в одиночество. Молча стоял, опустив голову. Может, каялся или думал о том, что все мы т а м встретимся. Я была бы приятно удивлена, если б «в мире другом друг друга они не узнали», потому что между рождением и смертью у него ничего не было, кроме любви к себе.

– Деревенские сноровистые, ухватистые дети сильно отличались от городских. В них была какая-то естественная направленность на полезные и правильные дела. Теперь некоторые с иронией сказали бы, что у них было стремление работать не только ради семьи, но и на благо Родины. Надсаживались на работе и думали о том, что останется после них потомкам. И это была правда.

– Городским детям сложнее прививать тезис: «Научиться с детства трудиться – ключ к счастью. И тогда никакая работа не страшна», – заметила Лена.

– Ну, если помыть посуду за собой – великий труд! И всё же я никогда не понимала фразы: добровольный осознанный домашний труд, – рассмеялась Инна. – Дети и внуки наших городских сокурсников не из числа золотой молодежи. Копят знания, а не деньги, вкалывают, ищут себя. Презирают избалованных, не уважают тех, кто должным образом не справляется с обязанностями или хочет проехаться за чужой счет. Раз я слышала, как мой старший племянник втолковывал своему другу: «Напился, вырубился, выпал из времени и соображения. Потерял деньги, время, здоровье. А что получил? Кайф, сомнительное удовольствие? Неравноценные траты. Душевная пустота и пьянство у тебя от безделья. Если с детства взрослые в тебя ничего приличного не заложили, так теперь сам добирай недостающее». Я чуть не расплакалась от умиления.

– А помнишь, в седьмом классе тебя словно подменили. Из коктейля мальчишеского сумасбродства, из необузданного стремления к справедливости и много чего другого, пророс и распустился нежный чудный цветок.

– А мать «депортировала» меня в город, где я потеряла свободную деревенскую жизнь. Мне бы еще хотя бы на годок остаться в деревне, может, и не случилось бы беды, после которой я долго наращивала в своей душе желание жить.

– Она испугалась за тебя, потому что не заметила в тебе позитивных перемен. Ее можно понять. Пятнадцать лет – возраст категоричного эгоизма. Даже я, вроде бы добрая и жалостливая, беспрекословно выполняя все требования родителей, все равно постоянно думала о своих обидах.

– Учиться под присмотром матери я стала лучше, но город калечил мою неокрепшую душу.

– Разве он нарушил твои представления об окружающем мире?

– Усугубил. Веры лишил.

– Максималистка.

– Слово чести.

Инна надолго замолчала. Лена даже стала клевать носом, но голос подруги быстро привел ее в чувство.

– …Бывало, пару дней побуду на селе и начинаю гутарить по-деревенски. Будто сами прилипали к языку ихние словечки.

– Нашенские, – улыбнулась Лена. – С детства привычные слова не режут ухо и снова приживаются легко, быстро и естественно. Ограняет деревня наш бесценный несравненный городской лексический запас. А теперь молодежь, допустим, говорит: «Мне фиолетово». Я знаю, что значит эта нелепая фраза, но органично воспринять ее не могу. Она не пополняет мой словарь.

– А у моего первого мужа, как он ни старался, не получалось говорить с деревенской интонацией. Не было в его произношении мягкости и певучести. Не тянул он гласные звуки. Просто гэкал.

– …А в какие игры мы играли, какие баталии разворачивали! Устраивали противникам ловушки, строили козни, плели заговоры, делали засады, ловили и допрашивали шпионов. Те обязательно были с другой улицы.

– Ты меня опекала. Летом наши носы лупились от солнца, а зимой от мороза.

– Ты только одно лето с нами играла, потом тебя запрягли.

– …Знаешь, мне кажется, бутерброды и всякие там «хотдоги» дети изобрели. Помнишь, кто победней, те с подсолнечным маслом, с солеными огурцами, с ломтиками жареной картошки и лука делали себе «тормозки», кто позажиточней – с салом и даже со сливочным маслом.

Лицо Инны на миг просветлело. Она забылась-задумалась на какое-то время, словно ушла из своей нынешней, тяжкой жизни в другую, лучшую. Взгляд смягчился и затуманился набегавшими добрыми слезами.

– Со сливочным маслом я что-то не припоминаю. Его могла позволить себе только дочка станционной буфетчицы, – неуверенно протянула Лена и добавила шутливо: