По железной дороге не ходили поезда, людей вокруг я тоже не видел, так что место напомнило мне ржаво-коричневую дюну.

Четыре пары рельс прямыми линиями тянулись по широкой пологой насыпи, зажатой между городскими зданиями; далеко впереди силуэты небоскрёбов Синдзюку вырисовывались в зыбком летнем воздухе, будто пейзаж из совершенно другого мира.

Я бежал что было сил. На небо и огромные кучевые облака, подпиравшие его, будто колонны, я смотрел как на фальшивку.

Хина. Хина, Хина, Хина.

Я с ненавистью глядел на ясную высь.

Хина, где ты сейчас?

«Смотри... — Тогда ты улыбнулась с торжествующим предвкушением. — Сейчас станет ясно».

Тогда под сверкающими на солнце каплями дождя ты что-то мне подарила.

«Бери, только никому ни слова».

Я помню невероятно вкусный гамбургер в ту ночь, помню кулинарный экспромт — чипхан.

«Так ты младше! Мне в следующем месяце будет уже восемнадцать».

Ты постоянно опекала меня, как старшая сестра, а я охотно на тебя полагался.

«Ну, как тебе в Токио?» — спросила ты, а я ответил: «Если подумать, то теперь лучше. Дышится легче».

Но всё это было благодаря встрече с тобой. Всё потому, что ты подарила мне нечто ценное.

«Люблю работать Солнечной девушкой...»

В тёмном небе раскрывались огненные цветы. В воздухе пахло ночью и порохом, я чувствовал запах Токио и аромат твоих волос.

В тот день ты посмотрела на меня и сказала с ласковой улыбкой: «Поэтому спасибо тебе, Ходака».

Пот заливал глаза. Голова раскалывалась от боли, будто её жгли.

Я вдруг заметил, что так и не снял мотоциклетный шлем. Я стянул его, будто сдирая кожу.

Ты подарила мне то, чего у меня не было: надежду, жажду жизни и привязанность. Возможно, любовь. Но главное — смелость. Эта самая смелость и подталкивала меня сейчас.

Наконец впереди показалась железнодорожная платформа станции, похожая на мост. На ней стояли работники, и они изумлённо окликнули меня:

— Эй!

— Нельзя бегать по путям! Стой!

Я молча пробежал станцию, а когда позади остались две другие — Такаданобаба и Синъоокубо, железная дорога вдруг стала гораздо шире. Повсюду были разбросаны обломки деревьев и строительных материалов, на глаза мне постоянно попадались люди, занимавшиеся восстановительными работами.

Они кричали на меня, свистели в свисток, но я не останавливался. Ноги просто несли меня вперёд, грудь вздымалась в такт дыханию, а я думал только о Хине.

Я и сам не заметил, как оказался среди знакомых зданий Синдзюку. Теперь я бежал по путям над большим туннелем, по которому не раз ходил раньше. Люди глазели на мальчика, мчавшегося по рельсам, направляли на меня смартфоны, смеялись и презрительно фыркали.

Я бежал и думал: «А ведь они всё понимают. У них у всех совесть нечиста. Они все живут благодаря чьей-то чужой жертве. Все они получили ясное небо в обмен на Хину».

Как и я.

Огромная, словно крепость, станция Синдзюку надвигалась на меня, оттуда слышался голос, усиленный внутренним динамиком: «Служебное сообщение! Внимание, служебное сообщение! Человек на рельсах!»

Многие люди в спецодежде бросили свою работу и смотрели на меня.

«Проникновение на пути без разрешения... Вероятно, это пассажир. Из соображений безопасности не рекомендуется останавливать самостоятельно... Будет заниматься железнодорожная полиция...»

«Прости, прости», — повторял я про себя и бежал вперёд, через здание станции. Множество железнодорожных платформ, колонн и проводов остались позади.

Прости, прости меня, Хина. Прости за то, что заставил тебя разгонять тучи. За то, что взвалил всё на тебя.

Сотрудники станции и рабочие провожали меня изумлёнными взглядами. Я слышал, как люди кричали: «Осторожно! Стой!» — но никто не пытался меня остановить. Наконец я прибежал к тёмному тоннелю с рядами колонн. Теперь мои шаги по затопленному бетонному полу звучали где-то за спиной, будто за мною гнались.

Я вышел из тоннеля и увидел за многоэтажными домами заброшенное здание в Ёёги.

«Слушай, Ходака...»

Теперь мне казалось, что с ночёвки на кровати отеля прошло очень много времени. В ту ночь Хина перевела взгляд с кольца на моё лицо и спросила: «Ты хочешь, чтобы дождь прекратился?»

А я...

Я остановился, лишь когда добежал до заброшенного дома. Я задыхался, грудь тяжело вздымалась и опускалась — мне не хватало кислорода, пот крупными каплями падал с тела в лужу у моих ног, и по воде бежала рябь. Я поглядел наверх. Красные тории на крыше сверкали в лучах солнца.