Она вышла из комнаты, остановилась в коридоре, улыбнулась:

— Тогда я тебя покидаю.

Люк прищурился, покачал головой, потом резко повернулся и пошел в кабинет.

Прошло два часа. Он сидел за письменным столом — чистым, аккуратным, без единой бумаги на нем. Первое, что он сделал, войдя в кабинет, это задернул занавески на окне, выходящем на лужайку; и с тех пор то и дело с трудом сдерживался, чтобы снова не раздернуть их. Кто знает, что он увидит? Последние минут десять он рассматривал рельефную резьбу вокруг края кожаной вставки на столешнице. В голове у него была полная пустота.

Раздался стук в дверь — Коттслоу обычно стучал не так. Он поднял глаза — вошла Амелия.

В руках у нее была раскрытая большая бухгалтерская кни га, и она сосредоточенно вчитывалась в нее. Она снова побывала на солнце; ее бледную кожу буквально исцеловали солнечные лучи — она стала нежного персикового цвета.

Еще один локон выпал из пучка и теперь подпрыгивал соблазнительно рядом с первым, лаская ее подбородок.

Она огляделась, убедилась, что они одни, и закрыла дверь.

— А я надеялась, что ты уже закончил.

Он едва удержался, чтобы не взглянуть на пустой стол — свидетельства того, что он работает, на нем все равно не было. Она подняла гроссбух.

— Я просмотрела клички собак.

Он ждал, что она сядет напротив него. Но она, все еще изучая гроссбух, обошла вокруг стола и положила его на торговую книгу и склонилась над ним.

Так близко к нему, что он чувствовал тепло ее кожи, ее легкий запах — волшебное сочетание флердоранжа и жасмина. Он закрыл глаза; схватился за подлокотники и незаметно отодвинул свой стул.

— Клички я просмотрела, но вот почему все они «из Лиддингтона»?

Она стояла, наклонившись над столом, и ее груди, мучая соблазном, поднялись над низким вырезом платья.

— Это общепринятое правило, обозначение места, где они появились на свет. Обычно используется название ближайшего города.

Голос его звучал ровно, с похвальной сдержанностью, хотя он уже раскалился.

— Это необходимо? — Она посмотрела на него, упершись бедром в край стола. — То есть необходимо ли, чтобы вторая половина имени была названием ближайшего города? А не может ли это быть… скажем, Калвертон-Чейз?

Он прищурился; голова у него заработала не сразу.

— Правила, по которым дают клички, определены не точно, не до такой степени. Не знаю, почему бы и нет, если ты так хочешь… — Он внимательно посмотрел на нее. — Какое имя ты выбрала?

— Галахад из Калвертон-Чейза.

Он с трудом подавил тяжелый вздох.

— Порция и Пенелопа будут твоими вечными рабынями — сколько лет они надоедали мне, чтобы я использовал это имя. — Он хмуро посмотрел на жену. — Что случилось с женщинами и двором короля Артура?

Он не успел сообразить, как она оказалась у него на коленях. Его тело среагировало мгновенно, его руки сомкнулись вокруг ее бедер.

— Придется тебе спросить у Ланселота.

Она поцеловала его, но легко, ее губы только коснулись его губ, и она отодвинулась.

— Мне пришло в голову, что я не поблагодарила тебя за Галахада.

Он облизал вдруг пересохшие губы, прежде чем смог ответить:

— Если тебе хочется назвать его Галахадом, то придется заплатить за это.

Ее улыбка, ее низкий смешок чуть не доконали его.

— Посмотрим, смогу ли я это сделать. — Она прижалась к нему губами.

Она вложила в этот поцелуй всю душу и сердце; голова у него пошла кругом в буквальном смысле слова. Ее губы дразнили, искушали, возбуждали — и он не мог не ответить на ее призыв. Он крепко обнял жену. Ее пальцы запутались в его волосах, а их языки вели яростное сражение друг с другом.

Жаркий, сонный день за окнами клонился к вечеру; а в маленькой комнате с задернутыми занавесками руки делали свое дело, шелк шуршал, страсти накалялись.

Он уже научил ее не торопиться; целовать ее, чувствовать ее податливое тело, ласкать пышные бедра — все это было как погружение в море чувственного восторга. Она была мягкой, послушной — сирена, заманивающая его в глубину.

В забвение экстаза.

Неужели это она соблазняет его?

Он непроизвольно усмехнулся и отверг эту смешную мысль. Она — его жена — пришла поблагодарить его за щедрый подарок; она теплое лето у него в руках и олицетворяет саму жизнь. Потребность взять ее и все, что она предлагает, была сильна — она ведь ничего не требует. Она просто предлагает…