Шрифт:
Ворота уже настежь, и Карп Иваныч, не медля, вывел Гнедка под уздцы.
— И куды это поехали? — Поинтересовалась соседка, бабка Феклиха, изнемогая от любопытства.
— В город, — Важно пригладив русую бороду с редкой проседью, молвил Иван Карпыч, — В учение отдаём, стал быть. К труду крестьянскому пащенок не способен, так может, хуч там кус хлеба заработать сможет.
— Это да, это да, — Закивала головой старуха, — негодящий он, как есть негодящий. Мамка его, помню… ишь вызверился, ирод!
Дряхлая, но всё ещё шустрая по необходимости, старая ведьма живо отскочила назад.
— Я вот тебе ухи… у, ирод!
Погрозив скрюченным пальцем, подойти не решилась.
— Н-но! — Иван Карпыч, тая усмешку, упал в сани и щёлкнул кнутом. Мерин послушно начал неспешное движение по деревенской улице, цокая подкованными копытами по мерзлой земле. Соседи с любопытством провожали нас взглядами, то и дело заводя разговоры.
Иван Карпыч охотно останавливался, и скоро вся деревня была в курсе происходящего. В город меня отдают, стал быть, потому как к настоящей мужицкой работе негодящий.
— Егоор! — На меня налетел заплаканный полуодетый Санька, — Дядька Иван, ну что ж вы…
Мужик только дёрнул плечами, и дружок мой отстал.
— Егор, ну ты чего? Зачем в город-то? — Запрыгнув на сани, тормошил меня Чиж, — Оставайся! Попроси тётку-то, а?!
— Неча! — Прервал его Карп Иваныч, — Сей час кнутом получишь! Не твоего ума дело, сопливец!
Санька соскочил с саней и зашагал рядом, то и дело срываясь на трусцу.
— Как же так…
Стиснув зубы, дёргаю головой в сторону Ивана Карпыча. Отстал Санька далеко за околицей, замёрзнув окончательно. Видя его заплаканный глаза, и сам разнюнился. Соскочив с саней, обнял его крепко и прошептал горячечно:
— Я вернусь, Санька! Верь! Не быстро, но вернусь! Пройдусь по деревне в лаковых сапогах, при богатом картузе и с гармонью. Пройдусь, и кланяться никому не буду, особливо тётке! Мимо пройду, как и не родня! Только тебе и бабке твоей! Будут знать!
Догнав сани, запрыгнул, и больше не оглядывался.
К железке [17] подъехали под самый вечор. Народищу! Иван Карпыч, такой важный и осанистый в деревне, съёжился чутка и будто полинял весь, даже меньше стал. Оглянувшись на меня, он цыкнул раздражённо зубом и расправился было, но ненадолго. Первый же встреченный полицейский, и дядька снова съёжился, уже не оглядываясь на меня.
17
Железной дороге.
К самой станции подъезжать не стали, свернули куда-то в сторону. Пару раз спросив дорогу, заехали в скопление домишек, стоящих чуть не вплотную друг к дружке.
— Как они живут-то здесь? — Изумился я, — Даже огорода ни у кого, почитай и нет!
— В городе ещё хужей, — С каким-то злорадством отозвался Иван Карпыч, стуча кнутовищем в ворота, — Илья Федосеевич!
На стук вышел мужик с босым [18] белым лицом, на котором виднелись сизые прожилки.
18
Бритым. Без усов и бороды.
— Из скопцов [19] , что ли? — Подумалось мне, но Иван Карпыч, не брезгуя, расцеловался с ним в губы.
Гнедка дядька распрягал сам, поставив в небольшом сараюшке к овцам.
— Тесновато ему, ну да ничего, ночку перестоит, — Со смешками суетился рядом Илья Федосеевич, обдавая запахом хмельного, — Ну заходи, заходи в тепло!
Робея, захожу следом за Иван Карпычем. Эвона! Сколько господских предметов-то! Зеркало большущее, да чуть ли не в аршин [20] , и даже не облупившееся почти. И в рамочке с позолотой! Божечки, живут же люди!
19
Общины скопцов считали, что единственным путём спасения души является борьба с плотью путём оскопления (кастрации).
20
Аршин: старорусская единица измерения длины. 1 аршин = 1/3 сажени = 4 четверти = 16 вершков = 28 дюймов = 0,7112 м.
— Твой, что ли? — Илья Федосеевич больно повернул меня к себе за плечи, — Да уж, всё как ты и говорил! Дерзкой! В чужой дом зашёл, и ни тебе перекреститься, но шапку с головы снять.
Торопливо срываю шапку и кланяюсь, полыхая стыдом.
— Да уж, — Повторил хозяин дома, отпуская меня, — тяжко такому в учении придётся. Не одну палку обломают, прежде чем в люди выйдет!
— В люди, — Вздохнул Иван Карпыч, глядя на меня с брезгой, — хоть бы как… какие там люди!
Разоблачившись наконец, Иван Карпыч принялся одарять домашних хозяина дома немудрящими деревенскими гостинцами, встреченные с плохо скрываемым равнодушием. Чувствуя это, дядька суетился лишнее и выглядел жалко.
Супруга Ильи Федосеевича, дородная Ираида Акакиевна, живо накрыла на стол и под суровым взглядом супруга, поджав губы, молча принесла хрустальный графинчик.
— Пойдём-ка, — Тронула меня за рукав хозяйка дома, глядя жалеючи, — Покормлю. С мущщинами тебе сейчас сидеть не стоит, мой Илья Федосеевич на старые дрожжи быстро-то догонится, да и Илье Карпычу с устатку много не нужно. А тебе нечего сидеть с ними, слушать-то. Вошек-то нет?
Она быстро провела рукой по моим волосам.
— Нетути, надо же. Пойдём! Постояльцы иногда гостевают, — Рассказывала она, устраивая меня в отдельной (!) комнатке, где помещалась богатющая железная кровать, небольшой стол, сундук и два самонастоящих господских стула, гладких и блестючих, рази чутка ободранных, — а сейчас вот свободно. Илье Карпычу я кровать расстелю, а тебе и на сундуке ладно. Сейчас!