— Я, — Говорю, — за тобой всё повторю. Лучше ли, хуже ли, за то сказать не могу, пусть купцы рассудят.

И как дал коленца перед ним выделывать! Всё, што Фонсо наплясал, повторил, а некоторые ещё и усложнил. Но не так чисто, ето да! Сам чувствую.

Остановился и взглядом его так смерял, а сам руки в боки упёр и дышу, дышу…

— Я за тобой повторил, а повторишь ли ты за мной, друг мой Фонсо?

И как дал коленца оттудова, из снов которые! Купцы ажно вскочили, да и поближе — дело-то невиданное совсем. А я в нижний брейк ушёл, да и на руки оттудова, и ногами — хоп! И на цыгана ими указал.

Фонсо только рот захлопнул, да глазами сверкнул. Но нашёл в себе силы, поклонился низко.

— Ай молодец! — Выступил вперёд старый цыган, — Недаром мальчишка этот нам с тобой, Иван Ерофеевич, так приглянулся! Мне-то стыдно было бы не увидеть танцора отменного, да и у тебя, Иван Ерофеевич, глаз — как стокаратный алмаз!

— Видали!? — Купчина заорал, остальным радостно, — Наш, русский мальчишка, да цыган переплясал так, што те сами ето признали!?

Как схватил меня в охапку, и ну обнимать-целовать! От самого водкой несёт, да едой, да зубами больными. Терплю! А за ним и остальные, всево исслюнявили, да наобнимали мало не до ломоты в костях. И главное, деньги мне в карманы да за пазуху суют!

— Садись за стол, малец! — Загудел один из купчин, — Ешь-пей, да плясать не забывай!

Дёрнулся туда было, да и остановился. Думаю — щас как наемся и напюсь, а потом што, пьяному и брюхатому коленца выделывать? Так и доплясаться можно до заворота кишок!

— Помилуйте, дяденька! Как я при взрослых, купцах степенных, пить буду?!

Запереглядывались купцы, не знают, што и сказать. Вроде как и поперёк пошёл, но вежественно ведь! А я стою, голову склонил.

— Ай молодца! — Иван Ерофеич снова меня обнял, — Хитровский, но не пройдошистый! Садись, садись… официянт! Чаю ему и… чево ты хочешь?

— Пироженку. Бламанже! Одну!

— Тащи!

Сижу такой, чаю пью с пироженкой, чисто барчук! Степенства вокруг меня да Фонсо обсуждают, но плясать пока не просят — видят, што выдохлись.

… — аквариум! — Раненым ведмедем заревел кто-то из степенств, и тут же стащили рояль поближе, и ну в него вина шампанские наливать! Сами, што интересно, без помощи официантов. С бутылками бегают, да смеются, как умалишённые. И в рояль, да друг на дружку пеной! И потом рыбу туда же!

— Играй! — Усадили музыканта, да и заставили играть, пока шампанское заливают. Непотребщина выходит, ей-ей! Не музыка, а какой-то собачий вальс! Но степенства ржут, чисто кони, да и сами по клавишам пробуют — брыньк-брыньк! И снова ржать да пеной куражиться.

— Оливье! — Заорал кто-то, — Сто порций!

Мало погодя официанты начали таскать тарелки, а купчина им на пол показывает.

— Сюда ставьте, ироды!

— Ай да Степан Митрофаныч! — Гудят степенства. Митрофаныч дождался, пока все сто тарелей на пол составят, и ну ходить по ним, приплясывать! А хор цыганский подпевает:

— Ухарь-купец, Степан Митрофаныч удалой молодец!

Ну и всякое цыганское своё — нанэ-нанэ, и прочее. Плечами трясут, вокруг хороводятся, ну и тот только деньги из бумажника разбрасывает над головой. Какие успевают, те цыгане в воздухе перехватывают, а остальные в салат.

Рядышком и Максим Сергеевич крутится. По плечу купца похлопывает, рядышком приплясывает, да купюры ловит. Прилипала.

Сижу, смотрю на ето, и ажно чай в горле комом встал. А што? Молчу… што тут скажешь-то?!

— Официянт! — Дурным голосом завопил тощий, но пузатый купчина с багровой плешью почитай на всю голову, — Шапмансково! Самолучшево!

Принесли шампанское, и лысый бутылку в зеркало — хрясь! И ржёт! Дюжину бутылок так об зеркала побил.

А потом я глазами так морг… а пол уже чистый почти что. Увидел только служителя, который заканчивал уборку. Купчины тоже увидели.

— Сюды! — Орут. Ну то и подошёл, а куда он денется? И горчицу ему в морду, горчицу! А тот не отворачивается, только руки расставил, да и стоит так, враскоряку.

— Ты за нево не переживай, — Уселся рядом старый цыган, — в сто двадцать рубликов такое удовольствие купчине обходится, да из них половина — официанту!

Киваю, уже спокойней, без злобы. Ну, думаю, за шестьдесят-то рублей можно и потерпеть! А изнутри такое нахлынуло, што понимаю — нельзя! Никак нельзя! Если только дети малые с голоду не помирают, иль цели какой важной не стоит. Тогда да, тогда многое можно. А так… нет, зубами в глотку вцеплюся!

— Вот и мы — нет, — Непонятно сказал цыган, вставая, — Ай, самородок хитровский, пошли плясать!

Сплясали мы ещё раз, а Фонсо за мной коленца повторить пытается. Не слишком-то и получается, так-то!

Наплясались пока, устали, уселись отдохнуть. Слышим — снова степенства ржут. Подошёл я, а там Максим Сергеевич рыб из рояля зубами выловить пытается. Пьяный! В дугу!

Потом и вовсе, разделся догола, и ну плескаться в рояле. Купчины смеются, пальцами тыкают. Смешно им, вишь ты, што дворянин потомственный да офицер бывший так себя ведёт! Ну так самовыродок, он самовыродок и есть.