– Сколько ж вам?

– Сейчас прикинем.
– Глаза затянула розоватая пленка, похожая на третье веко у дога, потом поднялась.
– Тогда как раз прирезали этого краснобая Гая Юлия - то ли за неделю до того, как я вылупился, то ли через. Примерно так. Ухватываешь координаты?

– Да.

– Впечатляет?

– Впечатляет, - сказал Гаранин.

– То-то. Только, к сожалению, смертны и долго живущие. А я вообще последний - выбили, перебили, затравили, забрался черт знает куда, загнали... Теперь умираю. И скучно, ты знаешь, показалось умирать среди этого сиволапого мужичья, лесных болванов - только и умеют, что заводить в болото грибников... Послал их на дорогу, они тебя и приволокли. Проникнись оказанной честью - не каждому выпадает исповедовать перед кончиной последнего дракона... Пытаешься?

– Пытаюсь, - сказал Гаранин.

– Вот и попытайся без зубоскальных мыслей... Эй, кубки нам!

Прошуршали подобострастные шаги. Гаранина мягко тронули за локоть, и он, не оглядываясь, принял тяжелый золотой кубок, усаженный яркими неограненными самоцветами. Горыныч ловко выпростал лапу из-под кожистых складок крыла и схватил такой же, но размером с хорошую бочку. Хлебнул скудно, словно бы пасть прополоскал, отставил:

– Больше не лезет. А эти уже и глотка не могут, вечные сотоварищи... Как выражался восточный гость - сам понимаешь, перевидел всякого народа, за ним пришла та, что приходит за всеми. И ведь пришла, стерва, холодом так и тянет... Как думаешь, страшно?

– Думаю, да, - сказал Гаранин. Он полностью овладел собой, остался только щекочущий холодок неожиданного приключения.

– Правильно, страшно. А когда-то...

Гаранина обволокли и растворили на несколько секунд чужие горькие воспоминания - чутко колеблются налитые молодой силой крылья, ловя восходящие потоки, приятно сознавать себя властелином неба, земля внизу буро-зеленая, гладкая до бархатистости, мощно бьют по воздуху крылья, разбрызгивая облака и радугу, глаза зорки...

– Было, - сказал Первый.
– Все было. И что самое смешное, послал мне в последние собеседники бог зодчего...

– Вот именно, смешно до хохота, - вмешалась голова, которую Гаранин для удобства отметил как Второго.
– Ты же, обормот, сроду ничего не построил, только и умел, что ломать...

– Продремался...
– сказал Первый с явным неудовольствием.
– Это, изволишь ли видеть, мой старинный неприятель, - сколько голов, столько и умов, а умы, случается, и набекрень повернуты. Попил он моей кровушки...

– А я полагал...
– немного удивился Гаранин.

– А ты больше не полагай, - сказал Первый.
– С ним всегда так и было растем из одного тулова, а думаем разное. И никуда нам друг от друга не деться - куда тут денешься. Хорошо еще, что старший - я и власть над телом держу я, а он лишь, когда делать нечего, усиленно пытается выступать в роли моей совести. Воинствующая совесть попалась, шумная, покоя не дает... А какой смысл?

– Сам знаешь, - сказал Второй.

– Нет, какой смысл?
– повернул к нему голову - глаза в глаза - Первый.
– Ведь пожили, отрицать не станешь? Ах как пожили... Смотри!

Гаранин посмотрел вправо - стена густо увешана мечами, щитами разных очертаний, боевыми топорами, копьями, шлемами - все начищенное, сберегаемое от пыли и ржавчины.

– Это, так сказать, сувениры ратные, - пояснил Первый.
– От каждого битого нахала по сувенирчику. А здесь - памятки побед иного, более приятного характера.

Гаранин посмотрел влево - ожерелья, перстни на крохотных полочках, серьги, шитые жемчугом кокошники, резные шкатулки, зеркальца в драгоценной оправе, гребни искусной работы.

– Предваряя недоуменные вопросы, - прояснил Первый, - скажу, что слухи о моей способности оборачиваться человеком истине соответствуют полностью. Правда, сейчас не хочется, даже ради гостя, - старый мухомор, и только... Итак, наличествуют сувениры двух видов в огромном количестве. Ну и это. Он щелкнул хвостом по груде золота, и монеты звонко рассыпались.
– Пожито и нажито...

– Ну и что?
– сказал Второй.
– Ну а дальше-то что?

– Хорошо, - сказал Первый.
– С таким же успехом и я могу спросить у тебя то же самое - ну и что? А дальше-то что? Ты мне всю сознательную жизнь зудел в уши, требовал праведности, добрых дел и прочего слюнтяйства. А я тебя никогда не слушался. Но в итоге мы оба подыхаем здесь, уходим туда, где нет ничего, и нас нет - абсолютная пустота. Но мне-то есть что вспомнить, и я ни от чего не отрекаюсь. А ты, потявкивающая совесть? Тебе и отрекаться-то не от чего, твои побрякушки и абстракции вообще не имеют облика, массы, веса, очертаний - так, зыбкие словечки, выдуманные для оправдания собственной слабости... Ты помнишь, что мы прожили две тысячи лет? И всегда эти твои приматы грызли друг другу глотки. Они еще разнесут в клочья планету, жаль, мы этого уже не увидим, не смогу я над тобой посмеяться...

– Ну, насчет планеты вы...
– заикнулся было Гаранин.

Они и внимания на него не обратили - жгли друг друга желтыми взглядами, клокочущее ворчание рвалось из глоток.

– А вы что же?
– спросил Гаранин у третьей головы, спокойно помаргивающей.

– Я?
– Третий поднял брылья, и впечатление было такое, словно он дерзко усмехнулся.
– А какой, собственно, смысл в этих дискуссиях? Старшенький хозяин, ему и решать, и коли уж ничего от меня не зависит, ни за что я и не отвечаю. Принимаю жизнь какой она есть - не так уж черны ее теневые стороны...