Ланселет развернулся на каблуках.

— Что ж, пойду делить с Гаретом его бдение — я ведь пообещал. По крайней мере, его любовь ко мне невинна… он любит меня, как младший брат или как сын. Если б я верил хоть единому слову христианских священников, я бы побоялся преклонить колени перед их алтарем. И все же, — как бы мне хотелось, чтобы существовал бог, способный простить меня и дать мне знать, что я прощен…

Он повернулся, собираясь уходить, но Моргейна поймала его за вышитый рукав праздничного наряда.

— Погоди! Что это за бдение в церкви? Я не знала, что соратники Артура стали столь благочестивы.

— Артур часто размышлял над тем, как его посвящали в короли — там, на Драконьем острове, — сказал Ланселет. — И как-то раз он сказал, что у римлян, с их множеством богов, и у языческих народов древности имелись схожие обычаи. Когда человек принимал на себя некое великое обязательство, он делал это с молитвой, обратившись мыслями к великому значению этого деяния. Потому он посоветовался со священниками, и они придумали этот ритуал. Если к соратникам присоединяется человек, не бывавший в битве — ведь в битве человек оказывается лицом к лицу со смертью, — так вот, на тот случай, если к соратникам присоединяется человек, еще не проливавший ни своей, ни чужой крови, придумали особое испытание. Его приводят в церковь, кладут рядом его оружие и доспехи, и он должен провести ночь в бдении и молитвах. А наутро он исповедуется во всех своих грехах, получает отпущение, и лишь после этого его посвящают в рыцари.

— Так это же нечто вроде посвящения в таинства! Но ведь Артур не имеет права проводить через таинства других людей или приобщать их к этим таинствам — и уж вовсе не имеет права перекраивать все это во имя их бога, Христа! Во имя Великой Матери, неужели они хотят отнять у нас даже таинства?!

— Он советовался с Талиесином, — оправдываясь, сказал Ланселет, — и Талиесин одобрил его замысел.

Моргейна ужаснулась: неужто один из верховных друидов допустил подобное? Хотя… Талиесин говорил, что было время, когда друиды и христиане молились вместе.

— Это происходит в душе у человека, — сказал Ланселет, — неважно, христианин он, язычник или друид. Если Гарет в сердце своем встретится с неведомым и это поможет ему стать лучше, то так ли уж важно, от кого это таинство исходит — от Богини, от Христа или от Имени, которого друиды не произносят, — или от всего доброго, что живет в душе человеческой?

— Ты вещаешь, словно сам Талиесин, — недовольно произнесла Моргейна.

— Да, язык у меня подвешен неплохо. — Губы Ланселета скривились в невыразимо горькой усмешке. — Дай мне бог — какой угодно! — чтоб я смог отыскать в своем сердце хоть каплю веры в эти слова или найти хоть какое-то утешение!

— Я надеюсь, кузен, что это тебе удастся, — только и смогла сказать Моргейна. — Я буду молиться за тебя.

— Молиться кому? — спросил Ланселет — и ушел. А Моргейна осталась, взволнованная до глубины души.

Было довольно рано — еще не пробило полночь. В церкви теплился огонек — там бодрствовали Гарет и Ланселет. Моргейна опустила голову, вспоминая ту ночь, которую она сама проводила в бдении — и рука ее машинально потянулась к серповидному ножу, которого она не носила вот уж много лет.

«И я сама отвергла его. Мне ли после этого говорить об осквернении таинств?»

Внезапно воздух перед Моргейной взволновался, взвихрился, как в водовороте, и Моргейна едва-едва удержалась на ногах: перед нею в лунном сиянии стояла Вивиана.

Она стала старше и похудела. Глаза ее были, словно пылающие угли под безукоризненно ровными бровями, а волосы сделались почти полностью седыми. Казалось, она смотрит на Моргейну с печалью и нежностью.

— Матушка… — запинаясь, произнесла Моргейна, сама не зная, к кому обращается — к Вивиане или к Богине. А затем образ заколыхался, и Моргейна поняла, что Вивианы здесь нет — всего лишь Послание.

— Зачем ты пришла? Что тебе от меня нужно? — прошептала Моргейна, опустившись на колени. В дуновении ночного воздуха ей почудился шелест платья Вивианы. Чело Вивианы венчал венок из ветвей ивы — словно корона владычицы волшебной страны. Видение протянуло руку к Моргейне, и Моргейна почувствовала, как на лбу ее вспыхнул истаявший полумесяц.

Через двор прошагал ночной стражник; на миг мелькнул свет фонаря. Моргейна стояла на коленях, глядя в никуда. Потом она поспешно вскочила на ноги, прежде чем стражник успел ее заметить.

Внезапно ей совершенно расхотелось делить постель с Кевином. Он будет ждать ее, но если она так и не появится, Кевину даже в голову не придет ее упрекнуть. Моргейна тихо пробралась по коридору в комнату, где она проживала вместе с незамужними дамами Гвенвифар, и легла в кровать, которую она делила с юной Элейной.

«Я думала, что Зрение навеки покинуло меня. И все же Вивиана пришла ко мне и протянула мне руку. Значит ли это, что Авалон нуждается во мне? Или это всего лишь означает, что я, как и Ланселет, схожу с ума?»