«Стоит ли лгать себе? Дело не в том, что я все позабыла или что я не чую смены времен года, — я просто не позволяю себе это чувствовать». Моргейна бесстрастно взглянула на себя со стороны — темное роскошное платье, приличествующее королеве… Уриенс отдал ей все платья и драгоценности, принадлежавшие прежде его покойной жене, да и у нее самой было много украшений, оставшихся от Игрейны; Уриенсу нравилось видеть ее в дорогих убранствах, достойных королевы.

«Некоторые короли казнят государственных преступников или отправляют их на рудники; если королю Северного Уэльса нравится увешивать преступницу драгоценностями, выставлять напоказ и именовать королевой — он в своем праве, не так ли?»

И все же ее переполняло ощущение потока времени, ощущение наступившего лета. У подножия холма пахарь негромкими возгласами подгонял быка. Завтра — летнее солнцестояние.

На следующее воскресенье священник выйдет в поле с факелами и вместе со служками пройдет процессией по всей округе, распевая псалмы и благословляя поля. Бароны и рыцари побогаче — все они были христианами — убеждали простой люд, что это более подобает христианской стране, чем старые обычаи, когда крестьяне жгли костры в полях и взывали к Владычице. Моргейна пожалела — уже не в первый раз, — что принадлежит к королевскому роду Авалона. Лучше бы она была простой жрицей…

«Я по-прежнему находилась бы там, была бы одной из жриц, выполняла поручения Владычицы… а здесь я словно моряк, потерпевший кораблекрушение и выброшенный на неведомый берег…»

Моргейна резко повернулась и зашагала через цветущий сад; она шла, опустив глаза, чтобы не видеть больше яблоневого цвета.

«Весна приходит за весной, а за ней в свой черед настает лето с его плодами. И только я остаюсь одинокой и бесплодной, как христианские девственницы, запертые за монастырскими стенами». Моргейна изо всех сил боролась со слезами — в последнее время они постоянно готовы были вырваться на волю — и все-таки одолела. За спиной у нее заходящее солнце заливало поля красноватым светом, но Моргейна не смотрела назад; здесь же все было серым и пустым. «Таким же серым и пустым, как я».

Когда Моргейна ступила из порог, одна из ее дам обратилась к ней:

— Госпожа моя, король вернулся и ждет вас в своих покоях.

— Да, я так и думала, — сказала Моргейна, отвечая скорее себе, чем даме. Головная боль тугим обручем охватила ее голову, и на миг Моргейна задохнулась, не в силах заставить себя войти во тьму замка, что всю прошедшую холодную зиму смыкалась вокруг нее, словно западня. Затем она строго велела себе перестать дурить, стиснула зубы и прошла в покои Уриенса; полураздетый король растянулся на каменном полу, а камердинер растирал ему спину.

— Опять ты себя изводишь, — сказала Моргейна, едва удержавшись, чтоб не добавить: «Ты ведь уже не юноша, чтобы так носиться по окрестностям».

Уриенс ездил в соседний город, разбирать тяжбу о каких-то спорных землях. Моргейна знала, что теперь королю хочется, чтобы она посидела рядом с ним и послушала новости, привезенные из поездки. Она уселась в свое кресло и принялась вполуха слушать Уриенса.

— Можешь идти, Берек, — сказал он слуге. — Моя леди сама принесет мне одежду.

Когда камердинер вышел, Уриенс попросил:

— Моргейна, ты не разотрешь мне ноги? У тебя получается лучше, чем у него.

— Конечно, разотру. Только тебе нужно будет пересесть в кресло.

Уриенс протянул руки, и Моргейна помогла ему подняться. Она поставила королю под ноги скамеечку, опустилась на колени и принялась растирать его худые, мозолистые стариковские ступни, и растирала до тех пор, пока кровь не прилила к коже и они не стали снова выглядеть живыми. Затем она достала флакончик и растерла искривленные пальцы Уриенса ароматическим маслом.

— Вели своим людям пошить тебе новые сапоги, — сказала Моргейна. — Старые, должно быть, треснули и натерли ногу — видишь, тут водянка?

— Но старые сапоги так хорошо сидят на ноге, а новые вечно жмут, пока их не разносишь, — возразил Уриенс.

— Делай, как тебе угодно, мой лорд, — сказала Моргейна.

— Нет-нет, ты, как всегда, права, — сказал король. — Завтра же велю дворецкому снять мерку.

Моргейна отложила флакон с ароматическим маслом и взяла старые, потерявшие форму мягкие сапоги. Она подумала: «Может, он понимает, что эти сапоги могут оказаться для него последними, и потому ему так не хочется с ними расставаться?» Моргейна не знала, что будет означать для нее смерть короля. Она не желала ему смерти — в конце концов, она не видела от него ничего, кроме добра. Моргейна надела Уриенсу на ноги удобные домашние туфли и встала, вытирая руки полотенцем.

— Ну что, тебе лучше, мой лорд?

— Спасибо, дорогая, все просто замечательно. Никто не ухаживает за мной так хорошо, как ты, — отозвался Уриенс. Моргейна вздохнула. Когда он обзаведется новыми сапогами, то наживет и новые неприятности; как он вполне справедливо предполагал, новые сапоги окажутся тесными и будут натирать ноги точно так же, как и нынешние. Возможно, Уриенсу стоило бы отказаться от поездок и сидеть дома, но на это он не пойдет.

— Тебе следовало отправить Аваллоха разбираться с этим делом, — сказала она. — Ему надо учиться править своим народом.