У обозов началось движение. Засуетились возницы, потянулись, широко зевая, к телегам воины.

Засобирались и мои спутники. Гонда, убрав остатки еды в заплечный мешок, не спеша отряхнулся и задумчиво посмотрел на меня.

— Слушай, — обратился он ко мне. — А ты как с земляком то своим раньше ладил али как?

— А я знаю, — озадаченно пожал плечами я. — Я же не помню ничего!

— А ну да, — хлопнул себя по лбу Гонда. — Никак не привыкну. Я к чему спрашиваю. Дружок твой вон к отцу-послушнику подошёл. Гляди, как кланяется. Чуть лбом дорогу не проломил. А у нас лишний раз на глаза жрецам попадаться не принято. Прибытку никакого, а боком выйти запросто может. Вот и думка у меня. Чего он к нему сунулся то? Не на тебя ли донести?

— О чём доносить то? — Не на шутку встревожился я.

— А кто Лишнего хвалил? — Хмыкнул в ответ Гонда. — Мол, при нём люди хорошо жили. А Хюнгар только порушил всё. Да за такие речи отцы-вершители кого хочешь, на костёр определят!

— Неужто сразу на костёр? — похолодел я. Озвученная перспектива совсем не радовала.

— Да нет. Не сразу. — Лузга сморщился так, словно ему в рот сунули что-то омерзительно-противное. — Дознание сначала с пристрастием учинят. Да скоро сам узнаешь, — мазнул он по мне взглядом. — Щас отец-послушник нас позовёт. Так мы с Марком всё как было обскажем. Жрецам врать себе дороже выйти может, да и ты нам чай не свояк.

Я ошеломлённо оглянулся. Гонда, насупившись, отвёл взгляд. Марк, с притворным сожалением, развёл в стороны руками: мол, не хочется, а куда деваться?

— Я бы и сам на тебя донёс, — решил добыть меня Лузга, задумчиво поглядывая в сторону обоза, — да выгоды никакой в том не видел. Докука одна.

— Как же так, — ошеломлённо выдавил, наконец-то, я. — Я же вам ничего плохого не сделал.

— Нам нет, — согласился Лузга, почёсывая брюхо. — Потому и не донесли. А ему видно где-то дорожку перешёл. — Кивнул он в сторону обоза. — И в самом деле, ты этого не помнишь, аль лукавить удумал, теперь дело десятое. Щас вои тебе руки скрутят и в телегу.

— Отойдём со мною, други, — отодвинул меня плечом Гонда. — Побалакаем чутка. — И, ободряюще ткнув меня локтём в бок, отвёл Марка с Лузгой чуть в сторону.

Я остался стоять, соляным столбом, косясь на оживлённо шептавшихся парней и проклиная себя, на чём свет стоит: "Идиот! Болтун несчастный. И кто тебя за язык то тянул?! Забыл, где находишься?!"

В серьёзности нависшей надо мной угрозы, я ничуть не сомневался. Со служителями бога во все времена шутки плохи были. Серьезная это организация. Суровая, прямо скажем. И то, как местные старики лебезят перед каким-то мальчишкой — это наглядно подтверждает. Порядки тут жестокие. Полумер не признают. А с кем любая религиозная структура нещадно борется, стараясь искоренить под корень? Кого, во все времена, жгли на кострах, заживо замуровывали, забывали камнями? Еретиков, конечно! Даже к иноверцам терпимей относились! Потому как это враг внешний и понятный. Он только сплочает ряды верующих в борьбе с ним. Еретики страшнее. Они как черви в дереве. Здесь сомнение в каком-то священном постулате, там несогласие с трактовкой одного из религиозных канонов, глядишь — прочный на вид дуб превращается в своё трухлявое подобие, грозящее рассыпаться в любой момент. А я для местных жрецов тот самый червяк и есть. В правильности поступков местных богов усомнился, да еще и Лишнего этого, будь он неладен, хвалить надумал.

— Что застыл, как ярмарочный столб, — вернул меня к действительности голос Гонды. — Десятник Невронд кличет, не слышишь, что ли? Вон как надрывается. Пошли быстрей, а то ещё по шее получим!

Я, предчувствуя недоброе, понуро двинулся вслед за Гондой, к повозкам. Спины Лузги и Марка уже мелькали впереди.

— Запомни, — наклонился ко мне Гонда. — Ничего ты про Лишнего не говорил. Просто мой рассказ выслушал и всё. С парнями я договорился — подтвердят. Как бы отец-послушник не пытал, знай тверди — сбрехал, мол, Силантий и всё тут.

Мефодий встретил нас возле телеги, надменно вперив взгляд куда-то повыше голов. Важная осанка, вздёрнутый подбородок, насупленные брови, все это выглядело бы, на почти детском лице, довольно комично, если бы от решения этого сопляка не зависела моя жизнь. Рядом с юным жрецом, грозно нахмурив густые брови, возвышался Невронд: кряжистый седовласый воин, с пышными усами, свисавшими ниже подбородка.

— Звали, всеблагой отец? — Почтительно поклонился, подошедший первым Лузга.

— Охрипли уже звать! — Хищно оскалил зубы десятник, зло сверкнув глазами. — У вас, что уши заложило или ноги отнялись? Так я быстро вылечу! Недошлёпки деревенские!

Подтянувшиеся поглазеть, на предстоящее зрелище, стражники одобрительно захмыкали.

— Прости господине десятник, — сквасив виноватую рожицу, затараторил Гонда. — Притомились в дороге. Не поняли сразу, что нас кличите.

— Притомились? Обоз вон еле плетётся! За ним даже увечный угонится и не вспотеет! Аль шутковать тут надо мной удумали? — Рука десятника потянулась к поясу, нащупывая рукоятку плети. — Вы сейчас у меня впереди обоза бежать станете!

— Погоди, Невронд. — С показной ленцой, остановил разбушевавшегося десятника послушник. Было заметно, что командовать над другими пареньку ужасно нравится и каждый раз, демонстрируя свою власть, он получает искреннее удовольствие. — Опосля эту деревенщину уму-разуму поучишь. Тут провинность посерьёзнее разобрать нужно. — Глаза пристроившегося сбоку от телеги Силантия торжествующе блеснули. — Кого из вас Вельдом кличут?

— Меня, всеблагой отец. — Понимая, что сейчас решается моя судьба, я решил не выпендриваться и низко поклонился. Ничего. Перетерпим. Хорошо хоть, что на колени бухаться не заставляют.

— Так это ты, значит, на Троих хулу поганую возводишь и Лишнего, да будет проклято даже имя его, восхваляешь? — Постаравшись придать голосу суровости, вопросил Мефодий.

Пара стражников, подобравшись, начали обходить меня с обеих сторон. Всё. Теперь уже не убежишь. Да и куда бежать? Со стигмой на шее?