Шрифт:
Ахун отвел глаза. Кажется, этот господин все знает. Ахмедбек оказался несерьезным человеком. Видно, и сын в него… Кто тянул за язык Ахмедбека? Рассказывать какому-то иностранцу историю клинка!… Ведь они поклялись на коране хранить тайну. Только смерть бека давала право раскрыть ее третьему человеку — наследнику, Нарузу Ахмеду. Значит, бек нарушил клятву? Что же теперь делать?
— Много ли вам дают за клинок, господин? — спросил Ахун. У него появилась шальная мысль приобрести клинок.
Керлинг назвал сумму и едва сдержал улыбку.
Старик ахнул Аллах акбар! Шутка сказать! Таких денег не скопить и за двадцать лет!
— А не подскажет ли сын Ахмедбека имя того второго, кто знает тайну клинка? — задал Керлинг коварный вопрос.
— Нет, нет! — испугался Ахун. — К Нарузу не надо обращаться. Он глупый человек. Очень глупый. Как можно было, обладая клинком, продать его? Ведь клинок вывез с той стороны Наруз Ахмед. Вывез, держал столько лет и продал. Ну, разве он не глупец?
— Вот как? Я этого не знал. Хм…
— Нарузу ничего не надо говорить, он только испортит дело. То, что знают двое, не обязательно знать троим. Хорошо, когда знает один, хуже двое, совсем плохо — трое. Мы двое знали и, видите, что получилось…
— О! — радостно воскликнул Керлинг. — Теперь все стало понятным. Значит, вы, достоуважаемый ата, и являетесь одним из двоих, знающих тайну?
— Я… — тихо уронил Ахун и рукой стер со лба проступивший пот.
— Так в чем же дело? Что вас смущает? Вы что, собираетесь унести тайну с собой в могилу, как сделал Ахмедбек? Не глупо ли? При вашем положении я не скромничал бы. Надо рассуждать по-деловому. От молчания, могу вас заверить, вы ничего не выиграете. Послушайте, ата: один знает тайну, но у него нет клинка, у второго есть клинок, но он не посвящен в тайну. Какой толк в этом? Но если оба вступят в союз, то будут и деньги, и богатство. Подумайте, Ахун-ата!
— Плохо все получилось, — смущенно забормотал Ахун. — Очень плохо. Но если сам бек разболтал, то нужно ли мне соблюдать клятву? Хорошо, я расскажу. Но при одном условии: обещаете не обмануть меня? Я очень стар, господин, мне восемьдесят лет. Мне уже трудно собирать травы, ходить по домам. Глаза стали плохо видеть, ноги отказываются носить… Но у меня есть молодая жена, совсем молодая. Ей шестнадцать лет. Она никого не имеет, кроме меня. И она собирается подарить мне наследника. Вы понимаете? Нам много на троих не надо. Если вы…
— Довольно, все понятно, — нетерпеливо перебил его Керлинг. — Я твердо обещаю и даю в этом слово.
— Спасибо. Я знал, что вы не обидите старика. Вы — человек образованный, иностранец, хорошо знали Ахмедбека…
— Да, да… я все понимаю.
— Тогда слушайте…
И Ахун рассказал все.
Освободившись от тайны, он почувствовал облегчение, будто сбросил с плеч долголетний, изрядно надоевший груз, и потянулся к чайнику.
Керлинг, все время молча слушавший, с досадой хлопнул по столу так, что подскочили вазочки, и воскликнул:
— Господи! Какой же я идиот! Я ничем не лучше этого Наруза Ахмеда.
Ладонь Ахуна, протянутая к чайнику, застыла в воздухе.
— Что вы сказали? — переспросил он.
— Что я идиот! — повторил Керлинг, не на шутку взволнованный. — Ведь я обменял этот клинок на клыч. По своей собственной воле. Я ведь ничего не знал! Ничего! Вы теперь понимаете?
Нет, старый Ахун не понимал. Лицо его сразу обрело глупое выражение. Он весь обмяк и готов был расплакаться. Он понял лишь то, что с ним разыграли злую шутку. Его обдурили. Его, восьмидесятилетнего уважаемого табиба, повидавшего на своем веку так много разных людей, обманули, как болтливую женщину. Этому иностранцу просто надо было выведать тайну клинка, и он добился своего. Теперь ему Ахун не нужен. Ай-яй-яй… Что же он натворил?…
— Вы, я вижу, не верите мне? — обратился к нему Керлинг. — Напрасно. К сожалению, эмирского клинка у меня уже нет. Это правда. Я его обменял, и клинок находится сейчас там, — он неопределенно показал рукой, — в Советской России…
Ахун молчал. Он поднялся, взял свой узелок, лежавший на полу возле ног, и, не простившись с хозяином, шаткой походкой направился к двери. Сердце его нехорошо, тупо болело от обиды, бессилия и злобы. Он долго не мог попасть ногами в башмаки.
Когда Ахун наконец обулся и за ним закрылась дверь, Керлинг усмехнулся:
— Старая обезьяна! Не поверил! И еще обиделся. Ну и черт с тобой! Для меня теперь ясно одно: дело это стоит крупной ставки. Надо вспомнить имя советского офицера во что бы то ни стало!
8
Стояла темная безлунная ночь. Из комнатушки Наруза Ахмеда тускло светился рыжий огонек. Ахун подкрался к оконцу и прислушался. Наруз Ахмед был не один. Слышались два голоса. Старик попытался заглянуть в окно, но ничего не увидел: стекло было мутное, затянутое густым слоем пыли.