Анзират напомнила:

— Я вас слушаю, почтенный.

Но старик не торопился. Поспешность — не в его правилах. Кроме того, он отлично знал, что муж Анзират только что покинул дом и вернется не скоро. Плотно сомкнув дрожащие веки, он беззвучно шевелил своими толстыми губами. Он отдыхал.

— Моя жизнь на исходе, — наконец произнес он после долгой паузы. Меня уже не обольщают земные радости, я свое прожил и готовлюсь к переходу в лучший мир. Скоро аллах, — он воздел руки к потолку, — призовет меня к себе. Но у меня есть сын, взрослый сын, о котором я обязан побеспокоиться. За него я и пришел похлопотать. На днях он приедет в Токанд.

И тут Анзират вдруг озарило: она вспомнила, кто этот старик. Она вспомнила годы войны, Бухару, госпиталь. Да это же Икрам Ашералиев, бывший заведующий госпитальным складом. Сколько она — сестра-хозяйка — цапалась с ним из-за мыла для стирки белья, из-за посуды, занавесок и прочего. Конечно, это он, зловредный и скупой старикашка. Но почему он оказался в Токанде? И что ему нужно? О каком сыне он толкует?

— Я вас не поняла, — сказала Анзират. — О чьем сыне вы говорите?

— О моем, красавица, о моем, — ответил Икрам-ходжа, и его толстые щеки растянулись в улыбке.

— Хм… — удивилась Анзират. — Насколько мне известно, у Икрама Ашералиева не было сына.

— Значит, узнала старого знакомого?

— Как видите…

— Вот и хорошо. А вначале не узнала?

— Вначале нет, — призналась Анзират.

— А я теперь уже нигде не работаю. Ушел на покой. Стар стал.

— Но выглядите вы неплохо.

— Спасибо, красавица, за хорошие слова. Такие слова нужны старикам, как канифоль для смычка.

Анзират весело улыбнулась и, полагая, что старик над ней подшучивает, спросила:

— И давно у вас родился сын? В ваши годы стать отцом — это редкость. Вот что значит хорошее здоровье…

И тут Икрам-ходжа сделал промах. Не сделав еще хода, он решил вытянуть козырную карту. Пусть не зубоскалит. Он прищурил глаз, пощипал свою бороденку и медленно произнес:

— Ты права, ты права… Всевышний обидел старого Икрама и не дал ему сына. Но ведь твоего мужа аллах тоже обидел. У Саттара тоже нет и не было сына.

Анзират побледнела и ощутила холодок в груди. Она смешалась, не веря собственным ушам. Некоторое время молча смотрела на старика широко открытыми глазами, а затем тихо спросила:

— Что вы сказали?

Старый Икрам наблюдал за каждым ее движением. Как он и рассчитывал, его удар дал большой эффект, Анзират побледнела.

— Ты хорошо слышала, женщина, что я сказал, — ответил он, уверенный в том, что дело сделано. — Эту тайну хранишь не ты одна. Я стар. Очень стар. Но аллах не отнял у меня памяти, время ее не погасило.

— И что же вы намерены делать с этой вашей тайной? — с вызовом спросила Анзират, оправившись от неожиданности.

"О бесстыдная грешница! Свою тайну она называет моей!" — подумал Икрам-ходжа и ответил хозяйке:

— И холодная зола иногда дает огонь. Мне ничего не стоит обронить семена раздора в этом счастливом доме, и они быстро дадут свои всходы. Но я никому не хочу делать зла. И тебе не хочу… Я…

Тут Анзират неожиданно поднялась.

— Если бы не ваш возраст и не седины, почтенный, то я бы сказала, как называют таких людей, как вы…

— Не горячись, женщина! Не надо. Я понимаю, что причинил тебе боль. Но она и не так уж велика. Зачем же нам ссориться?

Анзират указала рукой на дверь.

— Уходите отсюда, почтенный, и поскорее, — потребовала она.

Икрам-ходжа опешил. Вот это бесстыдство! Значит, он свалял дурака! Козырь оказался битым? Не с этого надо было начинать. Неужели вся затея пошла прахом?

— Ты даже не хочешь выслушать моей просьбы? — спросил он елейным голосом, продолжая сидеть.

— Не хочу! — отрезала Анзират.

Ярость ослепила разум гостя. Он встал. Щеки его дрожали.

Еле сдерживая себя, чтобы не разразиться проклятием, он сказал:

— Хорошо… Я пойду… Но будь я проклят именем Магомета, если не сделаю все, чтобы открыть глаза твоему мужу и твоему сыну. Мои уста могут молчать, но могут и говорить. И судить меня за это никто не будет. А ведь пришел я к тебе не за тем, чтобы ссориться. Я пришел к тебе с просьбой…

— Уходите! — Анзират вновь указала на дверь. — Немедленно уходите… Или я сейчас же крикну своих.

Гримаса бешенства исказила толстое лицо старика. Подобного с ним никогда не случалось! Его еще никто не выпроваживал таким образом. Он выпятил живот, вскинул голову и медленно, стараясь не терять достоинства, зашагал к двери. У порога он обернулся, стукнул посохом о пол и бросил:

— Да покинет этот дом покой! — А про себя зашептал: "Презренная грешница! Да будет проклято семя твое до седьмого колена! Пусть кость застрянет в горле твоем!"