– И тебя она вмещает?

– Вмещает, потому что здесь есть окошко, и я вижу небо.

Наступала ночь, проходила полночь, и отец Арсений, дрожа от нетерпения, снова хватал свой хрупкий, ювелирный инструмент и, молча склонившись над кипарисовой доской, торопился запечатлеть божественные видения, прежде чем они исчезнут, больше уже не разговаривал.

Однажды вечером пришел из монастыря Лавры монашек передать заказ; а они сидели и разговаривали, и вдруг услышали, что кто-то за их спиной вздыхает. Обернулся отец Янарос и увидел монашка, сидевшего на корточках и жадно слушавшего их разговор.

– Ты что здесь подслушиваешь? – спросил он. – Что-нибудь понимаешь?

– Ничего не понимаю, – ответил монашек, – но одной лишь милости прошу у Господа: век так сидеть и слушать, как вы разговариваете. Это и есть Рай.

Стеснило дыхание у отца Янароса, снова вспыхнуло в нем желание уйти, взять с собой Бога и уйти! Здесь, в Кастелосе, душа его гибла, каждый прожитый день вырывал еще одно перо из ее крыльев.

Он боролся с людьми, кричал с церковного амвона, кричал на улицах – всюду, где видел людей. Столько лет кричал – а чего добился? Прекратилось ли зло? Уменьшилось ли? Может, они побросали ружья и больше не убивают? Стал ли один из них, хотя бы один, лучше? Хоть одна женщина, хоть один мужчина? Никто. Уйти, уйти. Взять с собой Бога и уйти!

Он уйдет и найдет Арсения. Жив ли тот еще, держит ли еще резец, воссоздающий в дереве лик его души? Он построит рядом с его кельей келью для себя, свой собственный кокон в пустыне. И не будет видеть в окне ни апельсиновых деревьев, ни моря – один клочок неба. И будет приходить иногда в келью к отцу Арсению, и будут говорить они о сладких слезах, что струятся из глаз человека в пустыне... Единственный его друг, единственный человек с чистой, ясной совестью, встреченный им на Афоне. Сколько раз в этом аду, в Кастелосе, представал он перед ним, и утешалась на мгновение душа. «Пока в мире есть такие души, – думал он, – мир будет стоять и не рухнет. Отец Арсений – столб, удерживающий мир над бездной...»

В то время, как отец Янарос думал о своем друге, опершись руками на Второе Пришествие, которое тот подарил ему, и представал перед ним, словно старая святая фреска, Афон, – пришёл сон и унес его. И приснилось ему: протрубила труба Второго Пришествия; зашевелилась, вспучилась земля, и стали вылезать из нее, как черви после дождя, все в грязи, бесчисленные тысячи умерших. Они обсыхали на солнце, твердели их кости и снова одевались плотью; в пустых глазницах появлялись глаза, во рту зубы, а грудь их заполнялась душой. И все они, торопясь и задыхаясь, устремлялись ко Христу, и выстраивались длинными рядами, одни – справа, другие – слева. А Христос сидел посреди неба и земли на голубой, шитой золотом подушке. Простертая у Его ног, молилась Пречистая. Повернулся Христос право, улыбнулся – и сразу же открылась, вся из цельного изумруда, дверь Рая; и ангелы, розовые, с голубыми крыльями, приняли в свои объятия праведников и с пением повели их по цветущим тропинкам в Дом Божий. Повернулся тогда Христос влево, свел брови – и сразу поднялся вопль, и бесчисленные бесы, хвостатые и рогатые, с раскаленными вилами в руках, погнали, будто скот, грешников, чтобы сбросить их в Ад. Услышала Пречистая их вопли, заболело о них Ее сердце.

– Дети мои! – вскричала Она, – не кричите. Мой Сын не только справедлив, Он–многомилостив. Не бойтесь!

И Христос улыбнулся.

– Дети Мои, – сказал Он. – Я только хотел вас попугать. Не робейте. Велико сердце у Бога, вмещает оно праведников и грешников. Входите все в Рай!

Бесы застыли, пораженные, выронили вилы. Теперь зарыдали они.

– А мы, Господи, – вопили они, – что будет с нами?

Христос посмотрел на них с жалостью, и только взглянул – стали отваливаться у них хвосты, рога, свирепые морды стали яснеть, и курчавые, еще мягкие, голубые крылышки стали пробиваться на лопатках.

– Входите и вы в Дом Божий, – сказал Христос. – Не Справедливостью зовется Второе Пришествие, зовется оно Милостью.

Но в то время, как говорил Христос, словно бы посыпался мелкий дождик и все: праведники, и грешники, и Рэй, и ад, и Христос – исчезло...

Вскрикнул отец Янарос, вскочил на ноги.

– Господи, помилуй! – пролепетал он, крестясь. – Что за. двери открываются в нас во сне, какие крылья вырастают? Господи, если записываешь Ты в книгу Свою и сны наши, мы пропали!

Проснулись ночные голоса, послышался далеко-далеко в тиши вой шакалов, подходивших к Кастелосу... «Навалилась ночь, – прошептал отец Янарос, – началось ночное побоище. Теперь все живое; птицы, мыши, гусеницы, шакалы – начнёт набрасываться один на другого, пожирать друг друга или любить... Боже мой, что за мир Ты сотворил? Не понимаю!» Вдруг он широко шагнул к двери, приставил ладонь к уху: показалось ему, что услышал в ночи, за церковью глухой человеческий стон.

IV

.

Он схватил посох и выбежал из дому. Ласкова ночь, тиха, как и все ночи, приходящие после войн и человеческих побоищ. Показалось отцу Янаросу, что звезды спустились сегодня ниже и висят как лампады в черном Божьем воздухе. «Благословен сон, – подумал отец Янарос, – он несёт нам то, в чем отказывает бодрствование...» На сердце у отца Янароса вдруг повеял ласковый ветерок: в душе его еще жило сновидение, словно бы точась медовой струйной. Пусть правдой будет то, что приснилось, пусть таким будет Второе Пришествие! Милость, милость, а не справедливость. Не вынесет жалкий человек справедливости. Слаб он, прекрасным, желанным кажется ему грех, а Божьи повеления – тяжкими. Прекрасна справедливость, но она для ангелов, а жалкий человек не вынесет справедливости, жаждет он милости...