– Ну, ну... - прошептал тот и присел рядом с дедом на табуретке.

Толя и Люда тихо стояли в тесной спаленке, в сумерках, а слушавшие только дразнили их проявлениями своих чувств.

– А что! - гудел старик. - Вот это так! С сотки бери, а не с деревца, не с улья...

– Тш-ш-ш... - шипел Аржанец, утихомиривая его и только улыбкой выдавая волнение.

Снова долгая пауза.

– А что! - снова не выдержал старик. - Правильно говорит! Лодырей только разводили да финагентов...

– Да тише вы, папа!

На этот раз Аржанец остановил Люду, посмотрел на нее, сказал свое "тш-ш-ш" и даже шутя погрозил девушке пальцем.

Опять пауза, на этот раз еще более тягостная.

– О! - не выдержал Аржанец. - Давно пора. Народ наш это облегчение заслужил.

Последовавшее за этим молчание было еще более долгим и мучительным.

Толя и Люда стояли рядом в темном углу; старик и Аржанец сидели полуотвернувшись от них. Толя осторожненько нашел руку девушки и горячо сжал маленькие пальцы...

Рука ее едва уловимо вздрогнула, а потом ответила таким же едва уловимым пожатием.

Потом Люда опомнилась, отняла руку и вышла в другую комнату.

Там она почти неслышно ходила в кухню и обратно, осторожно бренчала посудой, казалось пряча за этим волнение, а может быть, даже вызывая Толю... Кто знает?

Толя вышел и, осторожно ступая, пошел за нею на кухню.

"Подумают, что напиться", - мелькнула мысль.

Люда ждала его. Хмельной от счастья, он встретил в полутьме ее волнующее тепло, ощутил его и на груди, и на губах, и вокруг шеи...

– Толечка... что ты... не надо... - шептала она между поцелуями. - Ну, иди... Ну, не надо...

А руки жарко обвивали шею, губы тянулись к губам, и глубокие черные глаза были наконец так близко - то у самых глаз его, то под горячими и жадными губами...

Письмо все еще не было прочитано.

Позднее утро.

Солнце, которое сегодня взошло как раз за мельницей, поднялось уже значительно правее и выше и свысока поглядывало на дедову усадьбу и островок. Роса прячется только в тени густой листвы.

Работяги жернова уже грохочут, все так же ласково повторяя имя молодой хозяйки.

Сквозь этот шум, к которому здесь давно привыкли люди, и лошади, и птицы, сегодня пробивается бодрый стук молотка по железу, напоминая прошедшую косовицу. Косу чаще всего отбивают до солнца. А это четкое постукивание - совсем другая работа. И не работа даже, как сказал бы дядька Антось, а забава.

Но сегодня он и этой забаве рад.

Завтракали рано, как обычно перед дорогой. Ребята были готовы в путь кто с охотой, а кто и без особой...

Еще за столом отец не выдержал.

– А то побыл бы еще денек? - обратился он к Максиму, и не подозревая, как пришлись по сердцу эти слова дочке и одному из гостей.

Второму гостю, Аржанцу, как выяснилось, предложение тоже понравилось.

– И правда, Максим, останься, - сказал он с полной ложкой в своей большой руке. - Лес, брат, никуда от тебя не уйдет - как шумел, говорится, так и дальше будет шуметь. - И, словно ставя точку, учитель хлебнул свой горячий суп.

Максим поглядел на Аржанца и по своей привычке, точно набрав в рот воды, растянул тонкие губы в улыбке.

– Ты мне, чего доброго, - сказал он, - и такую присказку подсунешь: "Кто в лесу не крадет, тот в доме не хозяин..."

– При чем тут "крадет"? Если побудешь еще денек, что случится? И я работу твою прочитаю.

– Не велико счастье. Будешь в Минске - посмотришь. А побыть, так я ведь уже пять дней пробыл.

– Какие там пять! - перебил его старик. - Ты и вчерашний день считаешь?

– Правда, Максим, останься еще на сегодня.

Это сказала Люда. Максим посмотрел на нее и опять улыбнулся:

– А что мне на это скажет "Вы изволили"?

– Ничего не скажет. Он добрый. Останься.

– Добрый, но и строгий. - Максим повернулся к Аржанцу. - Это мой руководитель, профессор Силантьев. Человечище, ума - палата, но немножко старозаветный. В первый раз, когда привез нас в пущу, спросил: "Нагорный, я слышал, что вы изволили партизанить в этих местах?" А останься я сегодня, он скажет: "Вы изволили, милостивый государь, заставить меня волноваться, ждать вас целые сутки..." Впрочем, дело не только в нем. Работа.