Шрифт:
Подскочив, Черня начал ласкаться у ног хозяина.
— Ой, дурной! — мягче сказал Андрей. — Я же далеко иду. Далеко! Понял? И когда вернусь — не знаю. Понял? Марш домой!
Но Черня не уходил. Он крутился вокруг Андрея, поглядывая на него с лаской и тоской. И Андрею вдруг стало жутко от мысли, что он вот так просто — надолго, а то и навсегда — покидает родной дом.
— Черня, — прошептал Андрей. — Ты иди к Марийке, иди! Эх, Черня! Эх, ты! — Он вдруг упал на колени, прижал к себе пса, крикнул со всей силой: Черня, дорогой! Черня!
Но через секунду, опомнившись, оттолкнул собаку.
— Назад! Домой!
Черня удивленно и обиженно взглянул на хозяина.
— Назад!
Черня молча отскочил в кусты. Не оглядываясь, Андрей быстро зашагал проселком на восток…
VIII
Слухи о том, что немцы быстро двинулись по большакам, сильно встревожили Лозневого. Опасность шла по пятам. Было ясно: не сегодня, так завтра — бой. Первый бой. Что готовит судьба?
Полк майора Волошина, в составе которого находился батальон, был сформирован только в конце лета. Он обучался у Опочки, на реке Великой, и далеко не успел закончить боевую подготовку. Третьего октября немецко-фашистские войска прорвали наш Западный фронт и двинулись к Москве. Полк Волошина (в составе дивизии Бородина) был подчинен штабу Н-ской армии, отступавшей в район Ржева. За неделю отступления до Ольховки полку Волошина не приходилось вести бои: противник пытался охватить Н-скую армию с флангов, взять ее в клещи, и она, по приказу штаба фронта, торопливо отходила на восток.
Но теперь Лозневой всем сердцем чуял, что схватка с врагом неизбежна.
В это утро он внимательнее, чем обычно, присматривался к своим солдатам. Провожая батальон из Ольховки, он стоял на пригорке, заложив руки за спину, не трогаясь; из-под козырька фуражки осторожно следили за рядами солдат его острые серые глаза. Он видел: солдат уже утомили тяжелые переходы, ночи без сна, постоянные тревоги и беспокойные думы. Обмундирование у них выгорело, от него сильно пахло терпким потом. Солдаты исхудали, у них были обветренные лица. Поглядывали они тревожно и недобро.
Вздохнув, Лозневой направился к дому Лопуховых.
Костя седлал коней. В доме слышался сильный и гневный голос Ерофея Кузьмича. Лозневой остановился у крыльца, вопросительно взглянул на вестового.
— Бушует! — насмешливо сказал Костя. — Хозяйке характер показывает.
Услышав шаги на крыльце, Ерофей Кузьмич притих. Когда Лозневой и Костя вошли в дом, он шагал по горнице, скрипя сапогами, — лицо у него было темное, борода взлохмачена. Хозяйка лежала на кровати, беспомощно раскинув руки. Около нее сидел, нахохлясь, Васятка и приглаживал ее реденькие распустившиеся волосы.
Усадив гостей за стол, Ерофей Кузьмич кивнул на кровать:
— Мать-то вон — проводила и слегла. Вот как сынов провожать! От сердца отрываешь кусок!
Он пошел в кухню, заглянул в печь.
— В жаровне, — не шевелясь, слабо сказала хозяйка.
— Знаю! Лежи!
Хозяин принес жаровню с бараниной, начал собирать на стол. Лозневой осмотрелся, спросил:
— Что ж сами? А сноха?
— Провожать ушла…
— Что-то не видел их.
— Особо ушли. За деревню.
— Да, любит она его, — сказал Лозневой, думая о Марийке.
— Кто ее знает, — уклончиво ответил Ерофей Кузьмич, приставив к широкой груди каравай и отрезая от него большие ломти. — Теперешних баб не поймешь. Сейчас любит, отвернулся за угол — разлюбила. Ветряные мельницы, а не бабы!
— Чего мелешь? — простонала хозяйка. — Не греши!
— Ну, ты! Больше всех знаешь! Нагляделся я на ваше сословие! Вам дали волю, а вы взяли две. Не любовь — пыль в глаза!
Ерофей Кузьмич достал из шкафчика неполную поллитровку водки. Примеряясь глазом, разлил ее в чайные чашки. Пододвигая одну к себе на угол, сказал:
— Все остатки. Сыну хотел выпоить — в рот не берет: и так, должно, горько.
С минуту закусывали молча. А затем, точно продолжая уже начатый разговор, Лозневой спросил, прищуривая на хозяина глаза, — на открытом лице, при свете, они теряли свой резкий, железный блеск:
— Значит, решили не ехать?
— Куда мне ехать! — в полный голос ответил Ерофей Кузьмич. — Вон у меня старуха-то! Около дома еще копошится, а отвези за версту — и ноги вытянет. Куда ее? Случись в дороге какая паника — и мне с ней хоть ложись да помирай. Совсем трухлявая баба! Раньше была — да! Из одной две можно было сделать!
— Не боитесь?
— Оставаться-то? Хэ! Нам один конец! Чем в дороге помирать, так лучше дома. Все веселей на родном месте. Да и куда, скажи на милость, ехать? Не успеешь оглянуться, они уж вон где будут, на танках-то! Одна маята только. Да-а, как ведь поспешно отступают наши, а?
— Что же сделаешь? — угрюмо ответил Лозневой.
Костю удивило, что комбат не торопился уезжать. Позавтракав, он подошел к зеркалу и, потрогав подбородок, сказал кратко:
— Ого!
— Да, не мешало бы, — согласился Костя.