Вскоре в разных углах избы послышался храп. Андрей присел к Умрихину, — тот дремал, сидя на полу, прислонясь правым виском к стене.

— Слава богу, затихли немного, — сказал Андрей.

— Теперь отмаялись. Отдохнут.

— С хозяйкой-то кто говорить будет, а?

— Успеется, — сказал Умрихин. — Ты сам-то как?

— Ломота прошла, а в голове шумит.

— А в глазах?

— Сумрачно.

— Ты ложись, усни малость.

— Я потерплю…

Хозяйка оказалась неразговорчивой, угрюмой женщиной. Высокая, сухопарая, с проседью в волосах, она ходила по кути, раскидывая ногами длинный подол темной юбки. Дочь ее, некрасивая и тоже угрюмая, сидела у лохани и чистила картофель. Они молча справляли свои дела и редко обращали вимание на то, что делают пришлые люди. В окна, наполовину забитые досками, тряпьем и паклей, начинал вливаться слабый утренний свет. Иногда ветер хлестал снежной крупкой по стеклам.

Андрей решил все же заговорить с хозяйкой.

— Как она, ваша деревня-то зовется? — обратился он к ней. — Занесло и не знаем куда.

— Сухая Поляна — наша деревня, — не сразу ответила хозяйка, поправляя дрова в печи.

— От вас до Москвы далеко?

— Не очень-то и далеко.

— Побывали у вас немцы-то?

— Или не видите, что были? — неохотно ответила хозяйка. — Почитай, всю деревню сожгли.

Хозяйка сложила руки на черень ухвата и с минуту молча смотрела в огонь. И точно там, в отблесках огня, разглядев что-то, сообщила сама, не ожидая вопроса:

— И людей многих побили.

Дочь осторожно взглянула на мать, сказала умоляюще тихо:

— Мама, не надо.

— Не буду я плакать, — сердито ответила ей мать. — Нет у меня больше ни одной слезинки. Запеклось все.

Она обернулась к Андрею и Умрихину.

— Мужика моего, Петра Матвеича, тоже сгубили, — сказала она просто и сурово. — Он заикнись им что-то, а они его привязали к танке своей черной — да во всю мочь по кочкам.

Не ожидая вопросов, но скупо, избегая подробностей, она начала рассказывать о расправе немцев над деревней:

— За околицей у нас яма была вырыта для силоса. Так они согнали к ней стариков, баб да малолеток — и давай! Всю завалили! А кто ударился бечь тех с пулеметов побили да танками помяли.

Минуту назад, докуривая цигарку, Андрей думал прилечь и подремать, чтобы лучше осилить хворь. Но теперь его сон как рукой сняло. Сколько он слышал уже таких рассказов за дни похода! "Как у нас-то теперь в Ольховке? — подумал он о родной деревне и родном доме. — Может, так же вот?"

— Пропала наша Сухая Поляна, — заключила свой рассказ хозяйка. Которые живы остались, те бежали куда глаза глядят. А вот мы вернулись. Будем уж, видно, до скончания жить. Все одно!

— Фу, даже муторно! — поежился Умрихин.

— Да за что? — спросил Андрей. — За что такой разбой, а?

— А вот за таких, как вы, — ответила хозяйка и, выдернув ухват из печи, пояснила: — Забрели к нам ночью такие вот, как вы, наши красные армейцы, их и попрятали в деревне. У нас-то их, к слову сказать, не было. У соседей вон были… А все одно Петра моего Матвеича привязали к танке да по кочкам! — Голос ее задребезжал. — И давай всех, кого попало! А тут и огонь пошел хлестать!

— Мама! — опять прошептала дочь.

— Отвяжись, не буду! — резко сказала хозяйка. — Теперь у меня не выбьешь ее, слезу-то. Отплакалась. Чисти, знай! Теперь во мне все каменное да черное.

Хозяйка начала шевелить ухватом дрова в печи, а Умрихин и Андрей, поглядывая на нее, долго молчали. В избе становилось светлее. Все больные и раненые спали. Даже Целуйко умолк и перестал хватать солому рукой. Вновь вытащив кисет, Андрей сокрушенно прошептал:

— Плохо! Что же делать будем?

— До капитана надо дойти, — отозвался Умрихин.

— Сходи-ка и расскажи все.

— Да, тут теперь ничего не выйдет, — более самому себе, чем Андрею, прошептал Умрихин. — Такой случай, что ты! Надо искать другое место.

Он поднялся и пошел разыскивать капитана Озерова. Свернув цигарку, Андрей прикурил от коптилки и, окинув взглядом избу, спросил, считая, что его услышит хозяйка:

— Задуть огонь-то?

Но из переднего угла вдруг подал голос Степан Дятлов.

— Не надо, — сказал он слабо, — погоди…

— Не спишь? — удивился Андрей. — Тебе полегче стало?

— Легче, — ответил Дятлов. — Я хочу поглядеть на огонь. Вон он какой… как трепещет! Я давно гляжу.

Он лежал на носилках между двумя березовыми жердями, закрытый до шеи ватником и шинелью. Он не проявлял даже признаков, что хочет пошевелиться, — и казалось странным, что он, такой высохший и желтый, еще может подавать голос. От него шел нехороший гнилостный запах.

Андрей встал около него на колени, сказал с горечью:

— В больницу бы тебя, Степа!

— Отойди, — сказал Дятлов и тут же тихонько спросил неизвестно кого: — И зачем меня убило?