Как только мой друг перестал быть мне другом, я словно с цепи сорвалась: у принцессы Сони посмели украсть любимую игрушку!.. Я была одержима мыслью вернуть его, мечтала, чтобы он смотрел на меня так, как он в ту пору смотрел на Наташу, злилась и психовала, и Вселенная, похоже, услышала мои мольбы.

– Не замерзла, Сонь? – подает голос Саша, и я поднимаю голову.

Взгляд пронзительно синих глаз наполнен таким теплом и преданностью, что мне становится дурно.

– Не-а… – отвечаю и быстро отворачиваюсь.

Над пожелтевшими деревьями в далекие страны безмятежно плывут облака… А здесь, под безбрежным чистым небом, чавкая и хрюкая, исступленно обжимаются две пары совершенно не заинтересованных друг в друге людей. Чтобы не видеть мерзкого зрелища, снова смотрю на Сашу.

Раньше мы часто оставались вдвоем в комнате, смотрели в потемках фильмы, тайком от родителей исследовали пустырь и овраги, ходили с классом в походы и ночевали в одной палатке, но мысль о том, что с ним можно поцеловаться, ни разу не посещала меня. На самом деле я никогда не мечтала о его губах.

– Что на каникулах будешь делать? – Саша снова «зондирует почву».

– Я к маме хочу, но бабушка вряд ли отпустит… А у нее репетиторство до самого Нового года. Так что придется неделю сидеть в четырех стенах.

– Эй, а я на что? – Он подталкивает меня плечом, и я тут же проклинаю себя за длинный язык.

– Ну да… Буду иметь в виду!.. – киваю и сразу меняю тему: – А как же Наташа? Не хочешь извиниться перед ней?

– Нет! – Саша хмурится и присматривается к ползущему по асфальту еще живому муравью.

Внезапно я чувствую тепло ладони, накрывшей мои пальцы, и холодный ужас обжигает грудь. Происходящее слишком странно и чужеродно – я резко отдергиваю руку и прячу в карман куртки.

Саша прочищает горло:

– Сонь, скажи: ты могла бы со мной встречаться? Чисто гипотетически? – спрашивает он вкрадчиво, и я замираю.

Готовый и заученный еще летом ответ на этот вопрос уже неактуален – в панике подыскиваю слова для нового и, кажется, близка к инфаркту.

– Саш, мы же друзья! – внушаю ему и натянуто улыбаюсь. – Как мы можем встречаться? Я даже не думала об этом никогда…

– Ну так подумай! – перебивает он, ухмыляясь, и эта ухмылка снова до чертиков пугает меня. – Кстати, че там Урод? Не достает?

– Нет! Мы так переживали на его счет, а он оказался безобидным. У бабушки, кажется, отлегло. Да и у меня – тоже. Я не в претензии к нему, можешь оставить его в покое… – Я излучаю энтузиазм, но сердце бешено колотится у горла.

– Ну-ну… – многозначительно тянет Саша, уставившись на мою руку. Поглубже просовываю ее в карман – лучше уж пусть пока побудет в нем.

Веник считает себя учителем от Бога – постоянно кичится тем, что у него нет любимчиков и есть принципы. А я считаю, что он – просто неудовлетворенный жизнью придурок, который работает в школе лишь с целью самоутвердиться и реализовать комплексы за счет бесправных учеников.

Я дико его раздражаю. Еще бы, ведь ростом он едва достает мне до плеча, другие учителя слезно просили его не портить мне оценки, в школе я на хорошем счету, а еще он однажды перехватил мой хмурый взгляд…

Ко всем проблемам добавилась еще одна огромная – теперь Веник каждый урок вызывает «лучшую ученицу Соню Наумову» к доске и упивается властью, глядя, как я «плаваю» в заданиях уровня «С».

Черт возьми, я стараюсь стать лучше, но не шарю в математике, сколько ни зубрю теоремы и формулы.

Словом, уроки алгебры и геометрии превратились в настоящий ад.

Найденные в интернете готовые решения – распечатанные и подложенные в учебник – спасали недолго: в одно из них вкралась досадная опечатка, и Веня только что подловил меня на обмане.

Лампы напряженно гудят под потолком, великие ученые укоризненно взирают со стен, весь класс молча пялится на шоу: Веник выхватывает учебник из моих рук, крючковатыми пальцами вытягивает припрятанную между страниц распечатку, рвет ее на мелкие кусочки и бросает мне в лицо.

Бумажки кружатся в воздухе, по затейливым траекториям приземляются на грязный паркет, оседают на волосах и ткани форменного пиджака.

Я стою лицом к классу и терплю из последних сил – плечи гордо расправлены, но щеки предательски горят.