Берштайн ждал его у черного входа.

— Опаздываешь!

Низенький, округлый, с кипенью черных волос, впустую охраняющих лысую макушку, крючконосый, с выдвинутой вперед нижней губой, он щелчком отправил окурок в близкую стену здания напротив. Крашеная в голубой цвет, вся она была в неприятных крапинах.

— Уже девять? — спросил Искин.

— Почти.

Берштайн запустил его в двери. Пискнул магнитный замок. Через крохотный тамбур они попали в узкий коридор с утопленными в нише шкафами. Берштайн потянул створку, открывая висящие на прищепках халаты. Внизу белел ряд упаковок одноразовых силиконовых калош.

— Одевайся, — сказал Берштайн.

Под мягким светом потолочных пластин Искин снял потертую куртку, переложил идентификатор в задний карман брюк.

— Ты знаешь, что такое кайзершмаррн? — спросил он.

Берштайн сдвинул створку соседнего шкафа.

— Это на фольддойче? — спросил он, вешая куртку Искина. — Какое-нибудь ругательство? Я, честно говоря, не силен…

— Сладкий омлет.

— Всего-то?

— Да. Продается в «Кронцпринце Фердинанде». Здесь, рядом с клиникой.

Искин надел бледно-зеленый халат, провел пальцем по груди, сращивая стороны. Пискнуло. Резиновые манжеты обжали запястья.

— Я ходил туда всего один раз, — сказал Берштайн, облачаясь рядом в такой же халат. — Что тебе сказать, Лем? Не советую. Они позиционируют себя как весьма демократичное заведение, в смысле, по ценам, но, боже мой, с меня взяли десять марок за паршивый завтрак из яичницы с помидорами. Даже не с мясом, не с беконом, не с острым балканским шпиком, а всего лишь с помидорами! При этом через квартал есть «Повероне», прекрасная итальянская траттория, и там за ту же яичницу, только с зеленью, сыром и кусочками колбасы, просят всего две марки. Две!

Он вскрыл упаковку калош. Искин вскрыл свою. Уместившись на крохотной лавочке, оба обули калоши.

— Готов? — спросил Берштайн.

— Да, — сказал Искин.

— Тогда помоги мне встать.

Искин за руку потянул Берштайна с лавочки.

— Две! — повторил Берштайн, поднимая к потолку палец. — Я за сеанс беру десять марок, и три из них твои. И что, получается, моя работа стоит как паршивая яичница с помидорами? При этом я еще плачу аренду, кредит за оборудование и каждый год подтверждаю лицензию!

Они прошли в двери и через светло-серый холл мимо двух женщин и девушки, ожидающих на квадратных пуфиках, мимо стойки с секретаршей направились к лестнице на второй этаж.

— Через пять минут, — бросил Берштайн секретарше.

Та кивнула.

Собственно, вся клиника Берштайна представляла собой этот холл с парадным входом с Декстра-гассе и запасным выходом в переулок и два помещения наверху — досмотровую, которая по совместительству являлась операционной, и лабораторию с закутком для отдыха врачей. Врачей значилось три: Берштайн, Искин и Михал Сольваст, которого Лем видел всего раза четыре за три года.

Известную марку «Альтшауэр-клиник» Берштайн приобрел лет пять назад явно в надежде на вал пациентов. Городок был зажат в карантинные тиски, толпы все прибывали с южных границ Фольдланда, из-под Скабина, словно там вскрылся нарыв. Центр распределения только-только обставил себя столбами и огородился проволокой. В газетах и на телевидении царила истерия по поводу заражения юнитами, каждый второй политик кричал о том, что под видом беженцев происходит невидимая оккупация Европы, а фургоны санитарных служб с зелеными крестами стояли на перекрестках.

Почему бы и нет? — конечно, подумал Иосиф Берштайн.

За плечами у него были семь лет работы простым ординатором в медицинском центре в Живорно, почти десять лет администрирования частной клиники в курортном Вейне и крайне популярные курсы биосканирования с помощью биопакови магнитонов «Эскаль», «Хофбург» и «Про-Био».

Почему бы и нет?

«Альтшауэр-клиник» поставила ему в кредит пусть и не новый, но вполне дееспособный магнитон «Сюрпейн», сертифицировала деятельность отделения, а сам Берштайн договорился с городскими и карантинными властями о признании результатов его обследований и включении клиники в А-список, который выдают беженцам вместе с памяткой о правах и продуктовыми карточками.

Поначалу дела действительно шли неплохо. Многие желали, минуя волокиту и очереди санитарных пропускников, получить идентификатор с отметкой об отсутствии юнит-заражения и отбыть подальше, на юг Европы, на запад Европы. Даже цена, которую Берштайн поначалу загнал в двадцать пять марок, первые волны беглецов не отпугивала. Страх их состоял в другом — в штаатсполицай и хайматшутц, в Фольдланде, который вот-вот, обретя единство и чистоту нации, должен был двинуться на завоевание новых жизненных пространств. Что значат двадцать пять марок по сравнению с монстром? Ничего.