— Ты не видишь? — Ханс-Хорст-Хайнрих ткнул Искина кулаком в грудь. — Мы договариваемся со шлюшкой о цене.

Искина завернуло. Локоть бухнул в стену. Кто-то выглянул из дверей дальше по коридору. Темный силуэт соткался в проеме кухни. Стеф, откашливаясь, присела, чтобы подобрать выпавшие из свернутого полотенца предметы.

— Урод!

— Она… моя… дочь, — сказал Искин в раскормленное рыло соседа.

— Ага! — ухмыльнулся Ханс-Хорст-Хайнрих. — Дочь! Я видел ее на Пеликан-штросс, папаша! Она стоит пять марок за ночь!

— Заткнись! — Искин и не знал, что может шипеть, как змея.

Как змей. Заткнис-с-с.

— Так ты ее что, продлил? — вытаращился сосед. — Понимаю, у нее такая сладкая ды…

Случаются в жизни ситуации, когда все обещания, которые ты давал себе, летят псу под хвост.

С Искиным произошло то же самое. Наверное, уже с год он каждый день твердил в себе, как молитву: не высовывайся, пользуй малышей в самом крайнем случае, а лучше вообще не пользуй, замри, умри, хайматшутц достаточно слуха, намека, чтобы пойти по твоему следу. Но, оказалось, что цена всему этому — один Ханс-Хорст-Хайнрих.

Искин протянул руку.

Сосед еще произносил «ды-ы..», а магнитонная спираль уже разряжалась в его тело. Все-таки мальчики иногда торопятся. А может так сжились с ним, что просто предугадывают желания.

Вуфф! Хлопнуло. Сверкнуло. Стеф упала на пол, выпустив из рук коробочку зубного порошка. Мигнули коридорные лампы. Ханса-Хорста-Хайнриха одновременно с этим впечатало в стену с такой силой, что треснула, раскрошилась штукатурка. Редкие рыжеватые волосы его встали торчком. Челюсть у Ханса-Хорста-Хайнриха отвисла, глаза закатились, и он вместе с мелкими осколками сполз вниз.

— Ух ты!

Стеф не смогла обойтись без того, чтобы не пнуть негодяя.

— Все, пошли, — поймал ее за руку Искин.

— А что это было?

— Ничего. Статическое электричество.

— Серьезно?

— Зайди в комнату, — попросил Искин.

Наклонившись, он подхватил бездыханного соседа и поволок его по коридору. Сорок восьмая. Сорок девятая. Пятидесятая. Носком туфли он открыл дверь и, выдохнув, затащил Ханса-Хорста-Хайнриха в пыльный и неряшливый номер.

Вместо кровати Ханс-Хорст-Хайнрих использовал топчан, застеленный серым солдатским одеялом, прожженным в трех местах. Компанию топчану составлял табурет и подвинутый к окну стол. Ни шкафа, ни тумбочки. Одежда висела на вбитых у двери гвоздях или лежала на полу. В одном углу были сложены коробки из-под продуктовых наборов, пустые или полные, не понять. В другом из-под драной шинели выглядывали вещмешок и жестяной таз. В общем, было похоже, что Ханс-Хорст-Хайнрих не так давно, скорее всего, прошлой осенью дезертировал из вооруженных сил Фольдланда.

Искин привалил тело к топчану, на всякий случай приложил палец к сонной артерии и, ощутив слабое биение, выбрался из комнаты в коридор. Ничего, часа через три очухается. Он вытер о бедро пальцы, мокрые от пота Ханса-Хорста-Хайнриха. Надо было бы документы урода посмотреть. Может он Хьюберт?

— Мальчик!

Искин обернулся.

— Э-э, да?

Из пятьдесят второй комнаты выглядывала Ева Вивецки. В синем колпаке колоколом и в ночной рубашке.

— Я все видела, мальчик, — кивнула она. — Ты правильно сделал, что врезал этому говнюку. Не убил хоть?

— Нет.

— Если что, я подпишусь на то, чтобы его выселили.

— Я думаю, он и так кое-что уже уяснил.

Руку тянуло, покалывало холодом, и Искин, разминая, спрятал ее за спину. Ева зевнула.

— Ладно, мальчик. Мне хочется досмотреть мой сон. Знаешь, какой? — хрипло спросила она.

— Нет, — ответил Искин.

— И не узнаешь, — женщина скрылась за дверью.

Искин несколько секунд размышлял над ее словами. Это было приглашение? Своеобразное кокетство? Или правда жизни? Стеф он обнаружил в комнате, съежившейся на кровати и ревущей в подушку. В груди все оборвалось.

— Стеф.

Искин встал рядом, решительно не зная, что делать.

— Стеф, у нас нет времени.

Девчонка подняла голову от подушки.

— Он мне тру… сики порвал! — проревела она, захлебываясь слезами. — Е… единственные! Куда я без н… них? Сво… Сволочь!

Искин присел на кровать. Как-то само собой у него получилось приподнять, прислонить к себе, обнять Стеф.

— Ну и что? — сказал он, гладя ее плечо. — Я уже кое-что придумал.

— Я твои трусы не надену!

— Почему мои? — удивился Искин. — Видела Ирму? Худую такую женщину? Мы возьмем одежду у нее.

Стеф шмыгнула носом.

— Ее трусы я тоже не хочу.

— Она шьет и собирает одежду для беженцев. Выберешь сама, что понравится. Господи, что за фантазии? Почему кто-то должен снимать трусы с себя?

— Ах, вот… как, — девчонка сделала судорожный вдох.

— Именно, — Искин потянул ее с кровати. — Все, надо торопиться. Нам еще в два конца мотаться и в клинику.

— А этот? Он еще там?

Стеф встала, напряженная, как струна. Искин попробовал ее сдвинуть и увидел, как у девчонки на шее и на виске проступили жилки, а лицо задрожало, готовое вот-вот разродиться криком.