— Книги, — ответил за меня Агапий.

— А это… — служивый взялся было за следующий чемодан.

— И это книги! Каждая книга с автографом автора! Уважаемые люди…

Гостеприимный мой хозяин разразился речью в лучших традициях Цицерона и Демосфена, заменяя недостаток ораторского мастерства богатой фантазией, мимикой и жестикуляцией. Не без удивления я понял, што являюсь очень важным лицом, и чуть не связующим звеном между Афинами и Петербургом.

Да-да! И от действий нерадивых таможенников, не понимающих суть дипломатии, может рухнуть мост дружбы между Элладой и Россией.

Прониклись ли таможенники пламенной речью, или были привычны к такой манере изъясняться, не знаю. Выдержав дружный напор провожающих, они проштемпелевали документы и пропустили меня на борт.

— Тревожно мне за Егора, — кутаясь от сквозняка в оренбургскую шаль, проронила Мария Ивановна, отложив вязание, — не слишком ли ты застращал мальчика?

— Хм, — Владимир Алексеевич оторвался от газеты, и некоторое время сидел молча.

— Не слишком, — сказал наконец он излишне уверенным тоном, — проблемы с Голядевой и её покровителями достаточно весомы, даже и с учётом моих связей. Он замечательный молодой человек, но очень уж резкий. Даже я в ево годы… хм…

— Нет, — решительно подытожил Гиляровский, — полезный опыт! Немного испуга, отсутствие привычной среды и дальнее путешествие научат его быть более осмотрительным.

Выразив своё мнение, он сердито зашелестел газетой, прерывая бессмысленный разговор. В конце концов, путешествие — лучший способ проветрить мозги!

Соседями моими по каюте оказалась троица репортёров из французских газет. Я было впечатлился, но оказалось, што это типичнейший для Франции типаж умственно ленивых людей, имеющих достаточную ренту, с которой можно не думать о хлебе насущном.

Получив несколько невнятное образование, они вяло плетутся по жизни, ведя полубогемный образ жизни. То без особого жара учатся живописи, то уезжают за впечатлениями в Африку.

Попутчики мои выбрали стезю репортёров, получив удостоверения прессы ради самоуважения, но не будучи репортёрами профессиональными, командировочные от редакций получили самые символические.

— Так вы тоже репортёр, Жорж? — обрадовался Сент-Пьер, вялый кокаинист лет тридцати, с подорванным здоровьем и молоденьким сердечным другом под руку. Таким себе кокетливым, чуточку прыщеватым, жопастым парнишечкой, явно моложе семнадцати, Андрэ.

— Тоже, — вздохнул я, пытаясь не обращать внимание на подсознание, ворчащее што-то сильно нехорошее. Мужеложцы и мужеложцы, эка невидаль… Ко мне не лезут, ну и ладно.

Третий мой попутчик — язвительный крепыш двадцати двух лет, постоянно бравирующий своими студенческими похождениями и мышцами. Жан-Жак без особых на то оснований мнил себя «опасным малым» и покорителем женских сердец.

Впрочем, несмотря на все эти особенностями, поладили мы нормально, и неплохо сошлись за карточным столом. Так сошлись, што до самого Порт-Саида почти и не вставали.

Ну так и грех жаловаться! Ни много, ни мало, а почти тыщу франков я себе в бумажник положил.

— Вы как хотите, господа, — сказал я по прибытию в порт, вставая из-за стола, — а я решительно настроен прогуляться!

— Я с тобой, — отозвался Жан-Жак, — в самом деле! Какое-никакое, а приключение!

Порт-Саид показался мне достаточно интересным городом, с типично европейской колониальной архитектурой и местным колоритом, вроде европейски одетых туземцев, пальм и парочки встреченных верблюдов. Сделал несколько интересных кадров, и оживившийся Жан-Жак потянул меня в трущобы, за настоящей экзотикой.

В иное время я бы сто раз подумал, но сонный мозг не склонен к критическому мышлению. Следуя за французом, делаю время от времени небезыинтересные снимки, и вяло отмечаю, што трущобы становятся…

… всё более аутентичными.

Улочки всё уже, народ одет всё менее европейски, и белых людей вокруг, ну ни души! А эти всё нахальней, обступают. Чуть не вплотную!

… ловлю чужую руку в кармане, и как не раз уже бывало на Хитровке — пальцы на излом…

… перестарался.

Хруст. Визг. И пострадавший, араб лет под двадцать, тычет в меня острой железкой, зажатой в здоровой руке. Бешеные глаза, оскал нечастых зубов, и искреннее желание убить.

Шаг назад, уклон… блокировать рукой…

Успеваю заметить, но не почувствовать, кровавую полосу, прочертившую мне предплечье.

… замах… шаг назад и вбок… натыкаюсь на одного из аборигенов… места для маневра больше нет!

Тычок… блокирую, снова… и выхваченной из кармана навахой вскрываю горло. Как барану.

Хрип булькающий. И кровь веером — на лицо.

… и тишина может быть оглушительной. А потом — взрыв негодования, ярости, бешенства!