Отворачиваюсь от своего отражения и иду в спальню. Кучка моей одежды переместилась с кресла на аккуратно заправленную постель. Тонкий намек от Мэттью на то, что я должна убрать ее. В другой день меня бы это позабавило, но сейчас только раздражает. Взгляд падает на старый письменный стол моей прабабушки, и я вспоминаю про деньги, о которых говорила Рэйчел. Сто шестьдесят фунтов на подарок для Сьюзи. Если я их действительно собрала, то они должны быть тут, в столе: здесь я храню то, что нельзя терять. Глубоко вдохнув, я отпираю небольшой ящик с левой стороны и выдвигаю его. Внутри лежит кучка банкнот. Пересчитываю их; ровно сто шестьдесят фунтов.

В мягком спокойствии спальни передо мной угрожающе предстают неопровержимые доказательства моей забывчивости. Не запомнить чье-то лицо или имя нормально, но забыть, как сама же предложила идею с подарком и собрала на него деньги, – уже нет.

– Выпила аспирин? – спрашивает Мэттью с порога.

Вздрогнув от неожиданности, я торопливо задвигаю ящик.

– Да, мне уже лучше.

– Хорошо, – улыбается он. – Я сделаю себе сэндвич. А ты хочешь? Я бы еще пива выпил.

От одной мысли о еде мне все еще тошно.

– Нет, ешь без меня, я потом. Разве что чаю сейчас выпью.

Я спускаюсь в кухню вслед за Мэттью и сажусь за стол. Он ставит передо мной чашку. Потом достает из буфета хлеб, из холодильника – нарезанный чеддер, на весу сооружает бутерброд и откусывает.

– Об этом убийстве по радио все утро говорили, – сообщает он, роняя на пол крошки. – Дорогу перекрыли, вся полиция туда съехалась, ищут улики. И ведь все это случилось в пяти минутах от нас – с ума сойти!

Я изо всех сил пытаюсь не дрожать. Рассеянно смотрю на белые крошки на керамической плитке пола. Они как затерявшиеся в море жертвы кораблекрушения, которым неоткуда ждать помощи.

– Известно что-нибудь об этой женщине? – спрашиваю я.

– Полиции, видимо, да, потому что они нашли ее ближайших родственников, но подробности пока не раскрывают. Страшно представить, через что им предстоит пройти. А знаешь, о чем я все время думаю? Что на ее месте могла оказаться ты, если бы по глупости поехала вчера той дорогой!

Я встаю с чашкой в руке:

– Пойду прилягу ненадолго.

– У тебя точно все хорошо? – Он озабоченно вглядывается в мое лицо. – Ты неважно выглядишь. Может, не стоит идти сегодня на вечеринку?

Я понимающе улыбаюсь: Мэттью не любитель тусовок. Ему больше нравится дружеское общение за скромным ужином.

– Мы должны пойти, у Сьюзи все-таки юбилей.

– Даже если у тебя раскалывается голова?

В его голосе слышится возражение, и я вздыхаю.

– Да, – отвечаю я твердо. – Не переживай, ты не обязан общаться там с Рэйчел.

– Да я не против с ней общаться, просто она всегда так неодобрительно на меня смотрит. Мне каждый раз кажется, будто я сделал что-то плохое. Кстати, ты забрала мой пиджак из химчистки? – меняет он тему, и у меня падает сердце.

– Ой, прости, совсем забыла!

– Ладно, ничего страшного. Надену что-нибудь другое.

– Извини, – повторяю я, вспоминая о том подарке и обо всем, что я забыла за последнее время. Несколько недель назад Мэттью пришлось вызволять меня из супермаркета с полной тележкой продуктов, потому что кошелек я оставила на кухонном столе. Потом он как-то раз обнаружил среди моющих средств бутылку молока, а в холодильнике – моющее средство. Потом я забыла о том, что записалась на прием к стоматологу, и Мэттью пришлось отвечать по телефону на гневную тираду моего врача. Пока он только отшучивается и говорит, что это все из-за перегрузок на работе в конце учебного года. Но он не знает про другие случаи, когда память меня подводила, – как с подарком для Сьюзи, например. Случалось, что я приезжала на работу без учебников; забывала о записи к парикмахеру и о встрече с Рэйчел; а месяц назад проехала двадцать пять миль до Касл-Уэллса, не заметив, что оставила дома сумку. Хотя Мэттью знает, что моя мама умерла в пятьдесят пять и незадолго до кончины стала забывчивой, подробностей я ему не рассказывала и не говорила, как в последние три года мне приходилось ее кормить, мыть и одевать. И он не знает, что в сорок четыре – то есть когда ей было всего на десять лет больше, чем мне сейчас, – у нее диагностировали деменцию. Тогда мне казалось, что Мэттью вряд ли захочет жениться на мне, услышав о возможной перспективе: что, если тот же диагноз через каких-нибудь десять-пятнадцать лет поставят мне?

Сейчас я знаю, что ради меня Мэттью готов на все; но прошло уже слишком много времени. Как мне теперь признаться в том, что я от него скрывала? Он был честен со мной и предупредил, что не может иметь детей, а я за откровенность отплатила непорядочностью; позволила эгоистичным страхам поставить меня на путь лжи. Вот теперь и расплачиваюсь за это, мелькает в голове, пока я укладываюсь в постель.

Пытаюсь расслабиться, но в памяти бесконечно, как кадры кинопленки, сменяют друг друга картины прошлой ночи. Вот я вижу впереди на дороге машину; вот я резко объезжаю ее; вот поворачиваю голову, чтобы взглянуть на водителя. И вот размытое женское лицо глядит на меня сквозь стекло.

Во второй половине дня ко мне заглядывает Мэттью:

– Я, пожалуй, схожу в спортзал на пару часов. Если, конечно, ты не хочешь со мной прогуляться или что-то еще…

– Нет-нет, иди, – отзываюсь я, радуясь возможности еще немного побыть одной. – Мне тут нужно разобраться с бумагами, которые я притащила из школы. Если не сделаю это сегодня, то потом уже себя не заставлю.

– Ладно, – кивает он. – Значит, когда я вернусь, выпьем по заслуженному бокалу вина.