– Ты пришел, – тихо произнес человек, будто не веря самому себе. – Черт возьми, ты все-таки пришел…

Женщину звали Фасинг.

Это очень красивое имя: матушка, наверное, долго и с пристрастием расспрашивала астрологов и прорицателей, выбирая имя для будущей дочери. А то, что будет именно дочь, она знала задолго до ее рождения. Фасинг означает «Хрустальный ручей Фа». Или, если вспомнить другое толкование, Фа-Сингх-Дре, «Демон Ночной Воды». Самой Фасинг нравились оба эти толкования.

…Она совершенно не помнила, как выбралась из-под снега. Помнила лишь, что там, под снегом, было тепло и уютно, гораздо теплее, чем снаружи, где завывал ветер. Жрец – человек, которого она почитала как учителя, рассказывал, что однажды сам испытал подобное, когда замерзал на перевале. Да, это было то же самое ощущение: тепло и безграничный покой. И – абсолютное нежелание предпринимать хоть что-то для своего спасения. Однако она дралась: яростный, нерассуждающий, кошачий инстинкт жизни сделал свое дело. Не помня себя, она упрямо ворочалась в ледяной могиле, царапала ногтями спрессованный снег над головой, била в него окоченевшими ногами и остановилась, только когда почувствовала глоток свежего воздуха. Она выбралась на поверхность.

Знаменитый караван Шаньяза Удачливого исчез, погребенный лавиной. Нечего было и думать отыскать здесь живых: громадный белый язык, спустившись со склона, разметал людей, вьючных лошадей и быков по обширной низине, что простиралась внизу, и теперь эта низина была усеяна обрывками одежды, телами и обломками повозок. Проваливаясь по пояс и умирая от холода и усталости, Фасинг пробиралась меж трупов и кричала, кричала, пока не сорвала голос. Потом, отчаявшись, выбралась наверх, где местами под снегом угадывалась прежняя тропа, и побрела, оскальзываясь, падая и борясь с желанием больше не подниматься.

Странно было, что она не замерзла. И не сошла с ума. Каким-то чудом ей удалось поймать лошадь без седока, миновать ночные патрули и добраться сюда. Собрав последние силы, Фасинг слезла с седла, поднялась на крыльцо и стукнула кулаком в дверь, прежде чем упасть.

Отворили мгновенно, будто ждали. Быстрые молчаливые (а может, немые) служанки в восемь рук подхватили ее, внесли в дом, заботливо и ласково освободили от одежды и положили в роскошную ванну с обжигающе горячей водой. Аромат благовоний проник в ноздри, Фасинг обмякла, блаженствуя, глаза ее закрылись сами собой, и она незаметно погрузилась в забытье. А главное – страх перед хозяином этого дома вдруг отступил – правда, не исчез совсем, а лишь сделал шаг назад, потихоньку насмехаясь над женщиной: смотри, мол, я здесь, рядом, я тебя не забыл…

Она злилась на свой страх – и все равно боялась («Да что я, в самом деле! Ведь не бил же он меня, в конце концов, даже голоса ни разу не повысил!»). И восхищалась, и готова была пресмыкаться, ползать на животе, валяться в грязи…

Если бы только он приказал – она бы убила любого, не рассуждая. И умерла бы сама, прикажи он ей умереть. А ведь вполне возможно, подумала вдруг Фасинг с оттенком непонятного удовольствия, что сегодня он действительно прикажет. Ибо она – впервые – не выполнила своей задачи. Шаньяз Удачливый лежит под лавиной, а человек, находившийся в караване, не добрался до места назначения…

Она принадлежала к тайному клану с того самого мига, как впервые переступила порог того неприметного дома, где находилась сейчас. Шаньяз Удачливый выполнял в этом клане роль связного и перевозчика – в его караване могли перемещаться с места на место, не вызывая подозрений, нужные грузы и люди, которых клан посылал для выполнения секретных миссий.

Фасинг долго не догадывалась об этом – дядя оберегал ее от ненужных знаний. Он боготворил племянницу и ни в чем не отказывал ей. Он мог себе это позволить.

Однажды в Сиккиме Фасинг увидела во дворе дома роскошную повозку, запряженную четверкой белых лошадей. Повозка, судя по всему, принадлежала богатому вельможе и была очень красива. Но она ничего не стоила по сравнению с лошадьми.

Они были прекрасны, эти лошади. Сказочно, почти неправдоподобно. Почти непристойно. Фасинг долго стояла перед ними, онемевшая от восторга, зачарованная их длинными гривами, в которые были вплетены яркие оранжевые ленты, грациозно изогнутыми шеями, длинными ногами и аккуратными шариками мускулов, перекатывающимися под бархатной кожей. Из дома вышел вельможа в сопровождении слуг. Она робко спросила у него, сколько стоят его кони. Вельможа рассмеялся и ответил: «Много, милая девочка. Тебе ведь известно, что белые лошади приносят удачу. Я очень дорожу ими».

Все еще посмеиваясь, он забрался на сиденье, один из слуг взял в руки вожжи – и повозка укатила со двора. А Фасинг осталась стоять на месте. Она не видела своего дядю, который потихоньку наблюдал за ней из окна дома, спрятавшись за занавеску. Вечером Фасинг была необычайно тиха и задумчива. Шаньяз, казалось, не замечал ее настроения. Он поужинал, пожелал племяннице спокойной ночи и, одевшись, куда-то ушел. А на следующее утро…

На следующее утро Фасинг поднялась с постели и выглянула в окно. И первой ее мыслью было: «Я все еще сплю. Сплю и вижу сон». Белые лошади – вся четверка – стояли перед крыльцом, пофыркивая и нервно перебирая копытами. Слуги держали их под уздцы, а Шаньяз прохаживался по двору, ожидая, когда племянница спустится вниз. Оказалось, он нашел того вельможу и купил его лошадей, не торгуясь.