– Ты что тут делаешь? – внешне спокойно, но дрожа от ярости внутри, спросил Туровский. – Чего тебе тут надо, мать твою?

На улице полегчало. Злость на все сущее не прошла, но он уже смог заставить себя убрать пистолет в кобуру, мимолетно порадовавшись, что не начал палить в окружающих, как намеревался еще минуту назад.

Серые скалы нависали прямо над головой. Желто-красные кустики и деревца лепились и росли там, где вроде и расти было невозможно, – на крошечных выступах, в расщелинах, куда ветер заносил клочки земли. Большего для жизни они и не требовали. С Волги тянуло совсем по-осеннему, еще ласково, но уже заставляя подумать о теплой куртке поверх привычной летней рубашки. На прогулочном теплоходе, на верхней палубе, гуляли так, что было слышно с берега:

Поручик Голицын,

А может, вернемся?

Туровский отвернулся от реки и увидел рядом Колесникова – тот догнал друга детства и молча встал рядом, стараясь унять одышку. «Как дите малое, – без злости подумал Туровский. – Стоит и сопит, ждет, когда я заговорю первым».

– Ты… – Игорь Иванович запнулся и покраснел. – Ты в самом деле думаешь, что я…

– Я думаю, что ты ведешь себя как последний дурак, – устало проговорил Туровский. – Мне по опыту известно: бывают люди, которые чем меньше виноваты, тем подозрительнее выглядят. Но ты, надо сказать, перекрываешь все рекорды. Ты прямо-таки нарываешься на неприятности! Нет, убийца так себя вести не станет.

– Тогда кто? – беспомощно спросил Колесников.

– Не знаю. Козаков. Нина Васильевна, «чудо-женщина». Вахтер Андрей Яковлевич. Выбирай, кого хочешь. Кому Наташа могла так запросто открыть дверь?

– Хорошему знакомому.

– И Кларову, и Козакова проверяли. Они нигде не могли пересечься с Наташей.

– «Пересечься»… Это значит «встретиться», да?

– Точнее, иметь возможность встречи. Но самое главное, я уверен, даже знакомому Наташа не стала бы открывать. Она была профессиональным телохранителем, училась на специальных курсах.

Он помолчал.

– Она даже оперативникам, которые ее охраняли и еду носили, открывала дверь только после условной фразы.

– Убийца мог подслушать условную фразу, – пробормотал Игорь Иванович.

Сергей Павлович посмотрел на него и хмыкнул:

– Быстро ты соображаешь… для книжного червя. Фразу должен был произнести знакомый голос: Борис Анченко или Слава Комиссаров.

– Или ты, – еле слышно произнес Игорь Иванович.

– Что это значит?

Колесников робко пожал плечами:

– Ну, если бы ты сказал что положено, постучался… Она бы открыла?

Туровский развернулся и молча пошел к причалу. И вяло подумал: "Вот он и произнес вслух то, о чем я размышлял все это время. Мой голос. Наташа открыла дверь на мой голос. Я сошел с ума – совершенно незаметно для самого себя (именно так и бывает чаще всего), постучал в дверь и убил. Хотя (нервный смешок) находился при этом за полторы сотни километров…

Ладно, пусть так. Но Борису Анченко Наташа открыла, держа пистолет в руке. А когда я вошел и увидел трупы на полу, пистолет был спрятан под книжку…"

– Как ты это делаешь? – неожиданно спросил Сергей Павлович.

– Что?

– Ну, все это. Лицо в окне. Монах с леопардом.

– С барсом.

– Пусть с барсом. Так как? Открой секрет.

Игорь Иванович снял очки, не спеша протер их специальной тряпочкой и водрузил на место. «Вот в этом он весь, – подумал Туровский. – Игорек-колобок». У них во дворе не один он, конечно, носил очки. Девочка с третьего этажа, в которую Серега был влюблен, тоже носила – тоненькие, изящные, в нежно-розовой оправе. Они очень шли ей, делая ее лицо милее и в то же время как-то значительнее, взрослее. («Как же ее звали? Все помню в мельчайших деталях: легкие шаги по асфальту, загорелые ножки с тонкими лодыжками, оранжевую майку без рукавов, роскошную тяжелую темно-русую косу…» Однажды он не утерпел, дернул. Она оглянулась, удивленно подняла брови. Сережка взглянул, нет, заглянул в прозрачно-карие глаза и погиб на месте. Да как же ее звали все-таки?)

Носили очки многие. Очкариком звали только Игорька. Только он свои очки холил, берег и лелеял, и фланелевая тряпочка для протирки оных была только у него.

– Никак я это не делаю, – вздохнул он. – Я вообще, можно сказать, лицо пассивное.

– Откуда же видения?

– Не знаю. Я был уверен, что причина – в самом манускрипте. Ему около тысячи лет, мало ли какие энергетические поля он мог в себя вобрать… Сам материал, из которого он сделан, мог вызывать галлюцинации.

– Но теперь ты так не думаешь? Колесников робко улыбнулся:

– Я почти не работал с собственно ксилограммой. Только с фотографиями, ксерокопиями… А жаль. У меня пропало чувство сопричастности, понимаешь? Это очень важно.

– Поясни.

Они сами не заметили, как подошли к причалу. Было тихо, только вода лениво стучалась в черные доски. При известной доле воображения можно было представить, будто лишь они вдвоем остались на целой планете… Они, да еще этот древний причал, к которому уже не подойдет ни один корабль.

– Когда я держал в руках документ, – задумчиво проговорил Игорь Иванович, – я ощущал его просто… как предмет. Я не понимал, что написано в нем, да и понимать поначалу не хотел. Мне просто было приятно обладать им – свидетелем тех времен. Ты будешь смеяться, но они мне, пожалуй, ближе, чем все это. – Он обвел рукой окрестности.