Чонгом овладел вдруг самый настоящий мальчишеский восторг: захотелось вытянуть шею (нужды в этом не было: все лежало перед ним как на ладони), потолкаться локтями, пытаясь пробиться в передний ряд… Хотелось почувствовать людей, стоящих бок о бок, и себя – как часть этого мира. Королевский дворец лежал перед ним во всем великолепии. Он своими глазами видел громадных каменных львов, охраняющих ворота, и высокие резные колонны, поддерживающие массивную крышу над входом. Широкие лестницы поднимались с террасы на террасу, все выше и выше, к центральной башне с площадкой наверху.

И вот – на площади вдруг разом стихли все звуки. Только что было шумно, как где-нибудь посреди базара в разгар торговли, и тут же все смолкло. Лишь хлопали на ветру знамена да пофыркивали лошади конной стражи, стоящей у Львиных ворот. Люди замерли в ожидании… Это длилось несколько мгновений. Потом, далеко, у дверей храма Майтрейи, вдруг тонко зазвучали трубы.

Их пение шло по нарастающей: вначале слышались только две или три трубы, их тонкие голоса вплетались в тишину осторожно, ласково, будто алые ленты в девичью косу. Но скоро к ним стали добавляться большие трубы, пониже голосом – как мужчины-басы к женскому хору, а дальше пришла очередь визгливых цимбал и огромных, в человеческий рост, гулких барабанов.

Толпа снова пришла в волнение. Всем хотелось пробиться в передние ряды, а те, кто уже был там, попадали ниц, касаясь лбом земли. Через площадь, от храма к Львиным воротам, двигались ламы – представители высшего духовенства – в длинных пурпурных мантиях, богато расшитых сложным золотым узором, и оранжевых островерхих шапках. Целый оркестр из труб-дунченов, цимбал и барабанов сопровождал процессию, и казалось, ламы не идут, а плывут над землей, подхваченные мелодией. Чонг никогда не видел ничего подобного. Зрелище целиком захватило его, и о том, что Таши-Галла куда-то исчез, он забыл начисто. Перед ним, торжественно улыбаясь, шли не люди – почти боги, достигшие святости в этом воплощении, исполнившие Десять заповедей Благородного Пути и ставшие Просветленными. Сегодня их не несли в богатых паланкинах – они шли посередине живого коридора, дабы явить себя людям.

Чуть позади двигались седовласые геше – священники буддийских храмов, облаченные в желто-оранжевые одежды. Их окружали воины-послушники, вооруженные алебардами. Чонг засмотрелся на них. Несмотря на молодость, каждый из послушников был зрелым мастером боевых искусств. Тяжелые алебарды, отливающие малиновым отблеском в предзакатном солнце, казались продолжением их сильных, тренированных тел. Здесь они, конечно, были не столько для охраны, сколько для того, чтобы придать процессии более зрелищный и внушительный вид. Праздник есть праздник.

– Чтоб ему провалиться, – тихо, чтобы вокруг не услышали, пробормотал Кон-Гьял, великан в золотой броне, начальник дворцовой стражи и в особенных случаях – личный телохранитель короля Лангдармы.

Лангдарма не услышал крамольных слов. Но все отлично понял.

– За что я люблю тебя, так это за то, что все мысли и чувства написаны у тебя на лбу, – усмехнулся он. – Не нужно гадать, как с остальными.

– Прошу простить, ваше величество.

– Пустое. Почему ты всегда предполагаешь худшее?

– Это моя обязанность.

Король последний раз взглянул в окно. Дворцовая площадь лежала как на ладони. Ярким пятном выделялись высшие ламы – пурпурные одеяния на фоне серых плит, которыми была вымощена площадь. Празднично одетые зрители со счастливыми лицами. Звуки цимбал и барабанов…

А рядом с ним – родной брат Ти-Сонг, в высоком роскошном головном уборе, богато расшитом золотыми нитями церемониальном платье и темно-коричневой мантии, отороченной мехом белого барса. Оставив свиту, он подошел к Лангдарме, сделал поклон и коснулся его локтя.

– Ченгкор-Дуйчин – праздник примирения, – сказал Ти-Сонг Децен и улыбнулся. – Не будем сегодня держать зла друг на друга.

Лангдарма отвернулся от окна и посмотрел на брата. А может, и правда, подумалось ему с надеждой. Праздник, когда с улыбками обнимают друг друга даже самые заклятые враги, когда боги смотрят с небес на людей и радуются за них…

– Хорошо, что ты это сказал, – проговорил Лангдарма. – Я хотел попросить тебя встать у моего трона по правую руку. Ты ведь мне не откажешь?

– А как же твой телохранитель? – удивился Ти-Сонг.

Лангдарма рассмеялся и махнул рукой:

– Кон-Гьял – прекрасный и преданный человек… Но уж больно постное у него лицо сегодня. Пусть стоит позади трона. Это ему урок на будущее, чтобы не портил мне настроение в такой день.

Наверное, он знал. Или предчувствовал – король такой огромной страны должен обладать даром провидца, иначе ему не усидеть на троне и двух недель. Его подвел лишь день – Ченгкор-Дуйчин, праздник, когда мирятся самые непримиримые, когда самая кровавая битва смолкает и враги, что бились не на жизнь, а на смерть, опускают оружие, потому что великие боги создали Ченгкор-Дуйчин как знак доброты и любви. Никто не смел поступать по-иному. Никто не смел нанести ему удар в такой день – король Лангдарма верил в это. Не было бы у него этой веры – и незачем было бы жить.