Игорь Иванович сник, и Туровскому стало вдруг стыдно. Он понял: эти слова его друг говорил самому себе десятки раз, перечитывая тайком (Алла ничего не должна знать, ни под каким видом! У нее сердце!) письмо, написанное Аленкой (или не Аленкой? Живо предстала перед глазами мертвая девочка, выловленная из реки. Застряла где-то в глубине мозга глупая мысль, не дававшая покоя: а не нашли ли ей замену? И если действительно так, то по какому критерию искали? Рост, вес, спортивные успехи?). Он механически двинул к себе блокнот и нацарапал: «Проверить, занималась ли Марина спортом. Предположительно – плавание, стрельба, боевые единоборства».

– На Кавказ я тебе ехать запрещаю, – отрезал он. – Тамошних розыскников я озадачу. Они профессионалы, ты будешь только мешать.

– Она моя дочь. Тебе не понять.

– Узнаю, что ты собрался туда, засажу на семьдесят два часа. Под любым предлогом.

– Да почему? – заорал Колесников, сдергивая с носа очки.

– По кочану, – устало ответил Сергей Павлович. – Если это – то самое, что я подозреваю, то Аленки на Кавказе давно нет.

– Я сам провожал ее на поезд…

– Ей позволили, чтобы ты ее проводил. Позволили дать адрес, то есть снабдили легендой. И единственный смысл, который я в этом усматриваю, состоит в том, чтобы дать нам с тобой ложный след. Единственное, чего они не учли – это тебя, – Сергей Павлович взглянул на Валерку. – Если бы не ты, Аленкины родители спокойно получали бы от нее письма по сей день.

Медленно-медленно с круглого лица Игоря Ивановича сходила краска. В бледности кожи, покрытой синеватыми жилками, в резких морщинах на лбу, в глазах, где мелькнул и застыл самый настоящий черный ужас, обозначилось понимание.

– Ты считаешь…

– Не знаю, – нехотя сказал Сергей Павлович. – Может, я дую на воду. А Аленка спокойно развлекается с хахалем на море… В Пицунде где-нибудь.

– Дай-то бог, – прошептал Колесников. Валерка зыркнул на него (ему эта версия явно не понравилась), но тотчас же опустил глаза. Правда: пусть все что угодно. Только не то самое.

Директор школы-интерната для сирот больше всего походил не на директора интерната, а на пожилого художника (никакой строгости ни в облике, ни во взгляде, ни в голосе – на мысль о богеме наводили длинные седые волосы, зачесанные назад, свободного покроя вельветовая рубашка салатного цвета и громадная капитанская трубка).

– Простите, – улыбнулся он. – Я, наверно, не соответствую по внешности своему месту, да? Вы ожидали увидеть этакого солдафона в галифе и френче…

– Я за последнее время разных повидал, – честно признался Сергей Павлович. – Вы шестой по счету.

– Так чем обязан?

– Скажите, – Туровский осторожно подбирал слова, – не было ли у вас случаев пропажи воспитанников? Например, за последние года два?

– Ну, знаете, – хмыкнул тот. – Кабы были такие случаи, мы бы с вами так вольготно не беседовали. Я все-таки двенадцать лет в своем кресле.

– А легальным путем… Удочерение, родственники нашлись?

– Редко. На моей памяти такое было четыре раза. Из детдомов берут чаще, а тут, понимаете ли, контингент особый. Дети, я бы сказал, в весьма сложном возрасте. А кто конкретно вас интересует?

Несколько секунд Туровский колебался. Потом, остановив дыхание, будто собирался прыгать с вышки в холодную воду, положил на стол фотографию. Света настоящая в лагере труда и отдыха как-то просекла, что на фото – мертвая, хотя изображение сильно подретушировали, интернатовский директор только слегка удивился:

– Да, это наша… Мариночка Свирская, я ее хорошо помню. Как раз тот счастливый случай: нашлись родственники. Оформили документы, увезли, если не ошибаюсь, на Урал.

– Что за родственники? – хрипло спросил Туровский.

– Можно найти данные, если вас интересует. Но я вас уверяю, люди вполне приличные, не бомжи, не пьяницы.

– На чем увезли девочку?

– На машине…

– Марка, цвет? – нажал Туровский, чувствуя металлический привкус во рту: след! Уже потерянный, без надежды, что всплывет где-нибудь знакомый запах.

– Ей-богу, не помню, год с небольшим прошел. Но что-то темное, неприметное. Думаю, ехали издалека, машину так и не успели помыть. А как раз была ранняя весна, начало апреля. Снег только сошел, дороги в грязи.

– Кто они были по документам?

Директор вздохнул, поднимаясь из-за стола.

– Пойдемте посмотрим записи.

Коридоры были гулки и пусты – шли уроки. Обычные уроки, как в обычной школе. Помещение архива, где хранились личные дела воспитанников, было пыльным и маленьким, как подсобка дворника. Директор поморщился, дабы показать гостю, что такое запустение – вовсе не в порядке вещей.

– Оленька, – сказал он какой-то неприметной женщине. – Вы помните, где у нас документы на Марину Свирскую?