В доме Тавлинских дядя Ваня прожил месяца полтора, и все это время, мальчик чувствовал это, в семье нарастало напряжение и ожидание какого-то важного события. И напряжение и ожидание явно были связаны с дядей Ваней, которого дед каждый вечер вызывал в свой кабинет, где они подолгу беседовали. Иногда в этих таинственных беседах участвововала Майя Михайловна. Днем дядя сидел в своей комнате и здорово смущался, когда Нила приходила звать его к обеду. "Книжки читает, в окно смотрит или спит, ответила она на воспрос Байрона.
– Ты его не бойся. И зря он хочет сменить фамилию. Он не позор семьи - он беда семьи. Он никогда не был плохим человеком. А ошибаются даже ангелы - прости, Господи".

История, стоившая дяде Ване пятнадцати лет тюрьмы, случилась за год до рождения Байрона, но, и дожив до сорока, он узнал только одно: его дядя до смерти занасиловал какую-то девушку. Несовершеннолетнюю. Изнасиловал и задушил. Ему грозила высшая мера социальной защиты - расстрел, но он сразу во всем сознался, взял всю вину на себя и тем самым, как обронил однажды дед, если и не спас честь семьи Тавлинских, то постарался причинить как можно меньше ущерба ее репутации. "Взял всю вину на себя?
– удивился тогда Байрон.
– Значит, были и другие подозреваемые?" "Придет время - спроси у него сам, - сказал дед.
– Просто я чувствую себя настолько виноватым перед ним, что боюсь касаться подробностей того дела - даже в разговоре с тобой".

А через полтора месяца по выходе из тюрьмы дядя Ваня покинул Тавлинских. Старик купил ему дом в Заречье, в деревушке, вросшей позднее в поселок ликеро-водочного завода. Говорили, впрочем, что никакой покупки не было: старик женил сына на хозяйке дома, чтобы одним выстрелом двух зайцев убить. Андрей Григорьевич частенько наведывался к миловидной молодой вдове, которая таки понесла от него. Прикрывая свой грех, старый козел женил бесхребетного Ваню на этой самой Лизе Чаликовой, а что до денег, так это были отступные. Не прошло и семи месяцев, как Лиза родила девочку, которую назвали Оливией, и это тоже вызвало пересуды: старик дал чудное имя единственному внуку, теперь вот у Байрона появилась - пусть незаконная сестра с чудным именем Оливия. "Кривые толки!
– отмахнулась Нила.
– Уж я-то знаю, что Байрона именовала сама Майя. А насчет настоящего отца Оливии одному Богу ведомо. Да и неужто Ванюше не хватило бы сил объездить кобылку? Людям - лишь бы ветер пожевать". Байрон высокомерно отмалчивался, когда одноклассники строили предположения насчет Оливии и дяди Вани - впрочем, соблюдая при этом осторожность: младший Тавлинский в драке был стоек и безжалостен.

После ухода отца из семьи "к этой шлюхе домзаковской", как говорила Нила, после его случайной и нелепой смерти (упал на мосту пьяный в приступе эпилепсии - утром, когда спешил в школу, - и был задавлен тяжелым грузовиком, за рулем которого сидел непротрезвевший водитель) Байрон лишь изредка звонил в Шатов - матери либо деду, но домой не приезжал. И только после того, как рухнул его первый брак и бывшая жена, невзирая на все его ухищрения (лишь в суд он не стал обращаться), отказала ему во встречах с их сыном, Байрон стал проводить отпуск в Шатове. Развод резко осложнил его продвижение по службе, да вдобавок к тому времени умер главный его покровитель - тесть, служивший в Главной военной прокуратуре в генеральском чине. Его держали на мелкой уголовке, и он подчас спасал от провала самые гиблые дела, но к делам о коррупции в высших эшелонах военной власти, на которых многие делали карьеру (или ломали шею), Тавлинского и близко не подпускали. Он застрял в капитанах, в то время как иные из его сверстников успели сменить шапки на папахи. После второго развода на нем и вовсе поставили крест. Возвращаясь со службы, он запирался на три замка в своей пустой квартире (четырехкомнатную квартиру на Чистых Прудах, подаренную тестем и не оспоренную первой женой, он продал и переехал в двухкомнатную в Орехово-Борисове) и, отключив телефон, напивался в одиночку, пока не падал замертво.

Приезжая в Шатов, он даже с близкими держался высокомерно-замкнуто, избегая участливых взглядов матери и напряженно-испытующих взоров старика. Щеголявший своим умением с одного-двух взглядов разгадывать любую шахматную задачку, скрупулезно собирать факты и виртуозно их комбинировать, он и себе не хотел признаваться в том, что жизнь его пошла как-то не так, не туда, а попросту говоря - в провал, в круг бессмысленного существования. Лишь однажды старику удалось вызвать его на откровенность, но и тогда обстоятельного разговора не получилось. "Рано отчаиваться, - начал Тавлинский-старший, - ты еще не прошел земную жизнь до середины..." "Но оказался в сумрачном лесу, - с усмешкой подхватил игру Байрон, - утратив правый путь во тьме долины". Старик лишь покачал головой, уже тогда обритой наголо ("Бильярдный шар - значит, шар, а не куриное яйцо в пухе и перьях"). "Если мне память не изменяет, наш Алигьери в той долине обрел благо навсегда". "Девочки заждались. Пойду-ка я, если не возражаешь".

Тем летом он играл с девятилетней Дианой в шахматы и учил ее плавать. На речку хромоножка отваживалась выбираться только с наступлением вечера, место выбирали подальше от чужих глаз. Она без визга входила в воду по грудь и доверчиво обхватывала его за шею, если ему взбредало прокатить ее на себе до середины реки. К тому времени дед уже выстроил новый дом, поражавший воображение шатовцев, три четверти которых ютились в деревянных избушках, разгороженных фанерой на комнаты, украшенные картинками от конфетных коробок. В новом доме Диане выделили комнату с видом на реку. Иногда вечерами Байрон читал ей книжки на сон грядущий. Нила посмеивалась: "Цыпленок-то мой, Динка, говорит, что вырастет и выйдет замуж за Байрона". "Байрон умный, - тотчас откликалась Майя Михайловна.
– Уж он-то найдет способ вовремя разочаровать принцессу".

Иногда же он без всякой цели гонял на подаренном дедом мощном мотоцикле по шатовским окрестностям, выбирая дороги погаже или и вовсе забираясь в район песчаных холмов за рекой. Здесь вполне можно было свернуть шею, и Майя Михайловна нервничала, беспокоясь за сына-сумасброда и шестнадцатилетнюю Оливию, составлявшую ему компанию в гонках на выживание. Обхватив Байрона руками покрепче, девушка прижималась к нему своими твердыми большими грудями и громко стонала, когда мотоцикл с нарастающим воем проваливался в песчаную ямину, из которой по кривой, срывая пласты песка вперемешку с лепешками мха, вылетал на сыпучий гребень. Тут Байрон притормаживал. "Страшно?" "Оргазм!" кричала в ответ Оливия. И они снова срывались вниз - на этот раз в ложбину, дно которой поросло плесневелой травкой и хлипкими кустиками черной ольхи. "У-у-у!
– стонала девушка.
– Газу! Газу!" И они на всем газу вылетали в поле, посреди которого высилась столетняя липа с огромным дуплом, в котором могли уместиться пять человек и собака. "Почему собака?
– спросила Оливия, задыхаясь, когда они, оставив мотоцикл снаружи, спрятались в дупле от внезапно обрушившегося ливня.
– И разве липы живут до ста лет?" "Реже редкого, - ответил Байрон, рывком снимая рубашку через голову.
– Если стоят в одиночку среди поля, как эта. А вообще-то жизни липовой - лет тридцать-пятьдесят". "Отвернись, - сквозь зубы велела Оливия.
– Я тоже хочу разнагишаться. Раз, два, три!" Байрон и не подумал отворачиваться. Они поцеловались. "Только не откуси мне язык, - пробормотала Оливия, опускаясь на слой сухой теплой трухи и не выпуская его руки.
– Чур я сверху..." Когда они, потные и с ног до головы вывалявшиеся в древесной трухе, в унисон замычали и Оливия вытолкнула из пересохшего разверстого рта: "Еще раз!", вдруг все вокруг потемнело, а через мгновение осветилось ослепительно-голубым светом. Раздался оглушительный треск, и они потеряли сознание. Очнувшийся первым Байрон вытащил Оливию из-под навала веток. Правое плечо ее было обожжено. Он дал ей пощечину - девушка открыла глаза. "Молния!
– закричал он.
– В нас попала молния!" "А я думала, это такой оргазм, - еле ворочая языком, выговорила она.
– Настоящий". Он разгреб ветки, отыскал обе рубашки, кое-как одел Оливию, усадил ее на мотоцикл, отброшенный ударом молнии в поле, но неповрежденный, и, вырулив на глухое шоссе, отвез ее в больницу. Позвонил домой. Через полчаса примчалась на машине Майя Михайловна. "Ничего страшного, - успокоил ее врач.
– Молния добралась до нее самым кончиком. Ожог плюс шок. Повязку мы наложили, сделали укол - часа через два она проснется". Мать обернулась к Байрону. "На ней твоя рубашка". "Перепутал в суматохе, - спокойно ответил сын.
– Ты сама ее заберешь или мне дождаться?" Его отправили домой. Оливии было строго-настрого заказаны мотоциклетные прогулки. А Байрон через два дня уехал в Москву: отпуск закончился.

На исходе следующего года началась Первая чеченская война, завершившаяся для Байрона производством в майоры и новой попыткой наладить семейную жизнь, которая, однако, продлилась лишь одиннадцать месяцев.

Оливия же, едва закончив среднюю школу, вышла замуж за мастера с трикотажной фабрики - Михаила Звонарева, известного весельчака и выпивоху. Родители были против, но девушка и слышать ничего не желала. Когда же в дело вмешался старик Тавлинский, она ему прямо сказала: "Отец мне не указ, потому что пьяницы мне вообще не указ (к тому времени дядя Ваня, слезший с таблеток, на которые подсел в тюрьме, стал пить тихим бесконечным запоем). Мать - тоже. На старости лет пошла в монахини, а в молодости - весь город знает - чего только не вытворяла. Если же правда, что вы мой отец, то в таком случае вы мне и подавно нет никто и звать никак: тайком сблудовали, а от дочери - отказались". И в завершение разговора заявила, что беременна. Сыграли свадьбу, и вскоре в положенный срок Оливия родила мальчика, умершего почти тотчас: у него не было черепной коробки и части мозга (акрания и гемицефалия, как было записано в медицинском заключении). "Скорее всего, сказал доктор Лудинг несостоявшейся матери, - это результат генетического нарушения. Наследственность. В семье Тавлинских никаких отклонений не было: Лудинги наблюдают их больше ста лет, так что вы уж мне поверьте. Насчет же Звонаревых не могу сказать - они в Шатове после войны появились. Надо бы поинтересоваться, да вот захотят ли отвечать - вопрос..." Оливия заплакала без слез: "Какая у них может быть наследственность, если они из поколения в поколение всю свою генетику пропивали".